Ячея

Гори, рассветная звезда! Но, преломлённая в таланте, веди художника туда, где откровением сквозит великолепная ничья в непримиримом варианте. А кто за шахматной доской? Пока – варяг и чингизид…

Евразия

Я пришел с таежного Востока. Эту весть на память затвержу. Одиноко! Ох как одиноко! Ливнями себя огорожу. Горностаев выпущу из клеток. Отольются мне колокола. Будет чай смородиновый крепок в ночь у евразийского котла.

В час, когда Вселенная ослепнет у гремучих звездных переправ, заклубится варево столетий, крошево из обагренных трав. И проступят дальние посулы, и означат цену за товар, и умелец оружейной Тулы распалит латунный самовар. И смолистый дух самосожженья перельется в смутную тоску, и взойдет скуласто отраженье, что сродни кипчаку-степняку. И тогда от взмыленного крупа ляжет тень на юную княжну.

Заклинатель замкнутого круга сотворяю Солнце и Луну.

Тайна

Плохая дорога убьет лошадиные силы, и джип-иноземец устало уткнется в кювет. «Сбежим до парома! Там старые стонут настилы, и в быструю воду вливается медленный свет.»

Сбежим под угор в ликованье таежного лета, взойдем как трава у подножья замшелых камней. Ты вздрогнешь, припомнив сквозь розовый сон бересклета прошедшую жизнь в мельтешне воспаленных огней.

Вчерашнее эхо – угрюмство ревущей плотины, что в толще воды поглотила царевну-избу. Я в небо заброшу поеденный ржавью полтинник – «пусть дождь золотой искушает иную судьбу!» Припомню: мечталось пожить у реки в глухомани, на лунных дорожках встречая Бродвей и Парнас, нездешнюю Русь, что туманна лежит за холмами – немыслимый берег, где люди забудут о нас.

Укроемся в мире, где быстрый ленок нерестится, где соболь постится, где дичи не рыщет ружье. Там раны залечит большая двуглавая птица, державную мякоть почувствует коготь её. И дрогнут стропила над нами в разбуженном доме. Тогда и поймем, постигая высокий полет: мы души спасали и хлебом кормили с ладони те стороны света, где русская тайна живет.

Двуединство

В подземелье клацнувший засовотворяет свет перед концом.В нем творцы утробных голосов,кто спиной ко мне, а кто – лицом.«Страстотерпцы! Есть ли кто в живых?» —я спросил у этих и у тех.Мне навстречу, выжатый как жмых,очевидец сумрачных утех.Заклохтал: «Явился, гордый князь!Ты един? Или один из двух?»Я – един!.. И взвыла, усладясь,бездна, пожирающая дух.

Второе Я

Ты ли искал идеала, чистого света-огня?

Молча поправь одеяло и уходи от меня!

Малая толика яда. Двое нас в круге луны.

Звездная сфера разъята, пропасти озарены.

Каешься: думал-не думал, вместе рубили сплеча.

Ветер порывисто дунул, и поперхнулась свеча.

Вместе творили погони, туго вязали узлы.

Свет, прошивая ладони, шепчется с горсткой золы.

Вместе отчаянно бредим, смысла вострим остриё.

Вместе на родину едем, я просыпаю её.

Ты же, недремлющий гений, пеплом осыпанный зверь,

держишь в глуби сновидений незатворённую дверь.

Мне остается в итоге только слезу утереть.

Долго не стой на пороге и не забудь умереть.

Демон (армейское)

Ношу тяжелые унты, ношу тяжелый полушубок. И не уехать, не уйти от мутных лиц и мятых юбок. От злобы, зависти, обид. От сытых, благостных и теплых. Заря ладони окровит, в мой дом выламывая стекла. И плоть, подвержена суду, меня покинет постепенно. И невесомый я пойду (так возвращаются из плена). Шагну к разверстому окну, смахну нечаянные слезы. Крылами тяжкими взмахну.

«Какие жгучие морозы!»

1949

Как-то раз в московском кабаке, где клялись и изливали души, дед мой замер с рюмкою в руке и заметил вскользь о Колчаке, мол, ученый был морей и суши.

За окном сорок девятый год. И сосед, накушавшийся жирно, заблажил: «Чей камень в огород? Говоришь, ученый – не вражина? Полагаешь, зря, мол, в Ангару… – засверкал трофейными часами. – Ты мне, брат, пришелся по нутру, надо обменяться адресами»…

«Адрес мой, – дед мыслью не слабак, произнес, как высказал доверье, – родина летающих собак, дальняя сибирская деревня».

«Дерзнула пуля золотая…»

Памяти отца

Дерзнула пуля золотая…Принявтерновый свой венец,прощался ястреб, улетая,быть может,счастлив наконец..Он улетал из небе-крова,превозмогая синеву.Лишь памятькаплей темной кровипоила хвою и листву,сквозила тенью неотвязнойв простор,что клёнами редел.Круги замкнув,истаял ястреб.Он отворил иной предел.

«Этот некто, с сединой и в сером…»

Этот некто, с сединой и в сером,пищу дал и сердцу и уму.Он прошел сквозь дерево на севери пророс раздумьями во тьму.Вслед за ним неспешно и неловко,бронзовея, крона утекла.И слоились светлые волокна,и змеилась желтая смола.Ключ гремячий бился в уговорах,объяснял, петляющий без сна,где скудней растительность, где морок,там судьба как заново слышна.Этот некто с сединой и в сером,словно птица вставший на крыло,просквозил сквозь дерево на север,как туман, пролившийся в дупло.Канул в глушь убогого приютца,затворив мыслителя чело.Он ушел, но обещал вернуться.Только вот не знаю – для чего.

Ерошка

Е.У.

В куще кычут совы. Как в пуховиках месяц невесомый в легких облаках. Ветхая сторожка, дверца на крючок. «Что не спишь, Ерошка, добрый лешачок?» Над твоим колючим древним озерцом хрипотца уключин, донный свет – венцом.

Взад-вперед хромаешь, на душе щемит. Ведь под утро, знаешь, ахнет динамит. По ветвям вразвалку прошагает гром… Как-то спас русалку хромоногий гном. Чуть не уморила – черта родила. Самосад курила, самогон пила. От лешачей скуки дурью извелась. Отлежавшись сутки, к морю подалась.

И теперь Ерошка от раздумий черн. У печи рогожка, на рогожке – черт. Ненаглядный дрыхнет. Кашлянет, всхрапнет. Иль копытцем дрыгнет, или воздух пнёт. И к утру не чует лютую тоску.

Лешачок врачует мачеху – сынку…

Золотая жила

Вспомнил жизнь как пагубу и муку. Вознамерясь выжить не во лжи, подковал блоху и бляху-муху, ухватил шершавые гужи. Сделал шаг – не сдвинулась телега. Вздох родил – качнулся сеновал. Посреди родимого ночлега поклонился долу и сказал: «Нам пора, любимая, проститься, мне скликать отчаянных ловцов, ведь ночная сумрачная птица поклевала собственных птенцов. Взвила вожжи желтая нажива, запалила жирные рубли. И вонзилась золотая жила в мякоть мира – в яблоко Земли.»

Вспомнил жизнь как пагубу и муку, попенял на пьянь и голытьбу, подковал блоху и бляху-муху и унес телегу на горбу. Вглубь Земли, где тайная потеха черепа на порох истолкла, где блуждает алчущее эхо – картотеха мирового зла.

День ли, ночь… Зеленая зарница. Ржавый дуб над берегом крутым. В медной кроне сумрачная птица забавлялась червем золотым. Вспомнил жизнь как пагубу и муку, отчий дом, колодец, сеновал. Подковал блоху и бляху-муху, птицу – хвать! – к телеге приковал. В мир вошел сквозь пушечные жерла, словно выбил ненависть плечом. В небесах летал на этажерке, золотым пронизанный лучом.