Ячея

– Проснешься ночью – и Луны не будет?

– Не смейся, дурень, тут мы все равны. Античный мастер понимает глину. Давным-давно уж нет моей страны. Я, старый воин, обхожу Руину. Горит огнем парадный аксельбант, мой сизый нос смеркается сквозь годы… Бросай в костер трескучий транспарант с кривой ухмылкой Статуи Свободы! Взгляни в бинокль: архангел Гавриил уже спешит к тебе на колеснице. Но не боись, я внукам сохранил в ракетной шахте огненные спицы. Знай: старым ранам долго заживать…

– Уйди, старик, ты смотришься нелепо. Мы очень скоро сможем зашивать и шар земной и траченое небо.

– Ну, коли так, встречаемся в аду! В натёках боли бронзовый калека, в грядущий миф бредя на поводу, я оцежу Руиной – Человека…

«В чем мне признаться Богу?»

В чем мне признаться Богу?Как я стал водопад?..«Вымости мной дорогув рай, за которым ад».Месяц (орел да решка)плещется в глыбе льда.Что ты скрываешь, речка?Что ты хранишь, вода?Здесь в ледяном оскалесколы под Рождество.В каждой летящей каплешалое божество.Я же – подобье Божье,падающий поток.Радуги у подножьявспыхнут уже потом.

Ячея

Дом, в своем отрицанье дачи, саркофаг или пантеон? Два решенья одной задачи – затвориться ли, выйти вон. Заблудиться, забыться в мире в понимании мертвых числ. Стар Ловец, грузила, что гири. Смысла нет? Или всё есть смысл?

Сеть небес декабрем окатит, с конский волос заблещет сталь, но локтями протерта скатерть – так, что видно иную даль. Милый друг, посмотри на небо! Уплывают вдаль облака, как фарфоровые плацебо, исцеляющие века.

Прорывайся! На белом свете на приманку вчерашний хлеб. Паутина глубинной сети донным занавесом небес. Без оглядки беги отсюда, пусть спасется душа – ничья! Здесь безжалостна амплитуда. И по каждому – ячея.

«Падающего – толкни!»

Падающего – толкни!Долго ли до земли!Только ли из небесмордой ржаной в солонку?И по ступеням внизвыйди и подстелиреки, луга и лес.Падающему – соломку.

Веселые грабли

Ангорская кошка мурлычет-мяучит:«никто-никого-ничему-не научит».И, право, напрасно мой внук почемучит.Никто никого ничему не научит.А дедушка добрый, а дедушка пьяный,а дедушка бабушкой грезит Татьяной.И брови суропит – все выдул до капли.Он знает, что опыт – веселые грабли

Ворон-Камень

К пойменному выйду носопырью:Ворон-Камень Треснувшая Грудь.Сириус, повисший над Сибирью,в сырости оцеживает грусть.Утекаем: рябь, пора сырая.«Край озерный, ты бочарня лун!»Бредит Камень, прародитель грая:«Якорь старый, я картавый врун».

«Я сам себя в зародыше припомню…»

Я сам себя в зародыше припомню,и разочтусь на ширь и глубину.Вневременное временем заполнюи это все в безвременье столкну.Так, опаляя спиртом горловину,поистрепав изрядно чалый верх,вовнутрь себя уносит пуповинумерцающий сквозящий человек…

Второе дно

В. П.

Дом-чайхана по пути на Вязьму. Надпись с подсветкой – «Вкушайте здэс!». Писано как бы арабской вязью. У палисадника – «Мерседес»…

Тополь, как сторож, к окну приставлен. Фосфорным светом сквозит окно.

«…Грозный Иван и Иосиф Сталин!?. Чур! – я отпрянул… – Второе дно?..»

Курится трубка – дымок относит ужас столетий во тьму, в бурьян.

– Русский народ … – говорит Иосиф.

– Нерусь, молчи! – говорит Иван.

– Русский народ, – нажимает Сталин, – очень талантлив, когда не пьян.

– Он во хмелю, коли с ног не свален, злобен и лют, – говорит Иван. – Пьёт, да на небо глаза таращит. Чуть отвратится, как снова пьёт. Что не пропьёт – по углам растащит. Вор на воре…

– Но ведь как поёт!

– Что там стенанья его, рыданья – вечные «если бы» да «кабы». Словно от Вязьмы до мирозданья несколько суток хромой ходьбы. Словно от Бога до Туруханска несколько взмахов вороних крыл…

Царства мерцали, смеркались ханства. Слепнущий посох века торил…

Дальние дали шумят крылами. Шепотом ухают в ночь сычи. Воля седлает слепое пламя, там где береза не спит в ночи. Клонится долу – не спорит с ветром. Смутно маячит имперский хлам. Спичка вскипает беззвучным светом. Лики безмолвствуют по углам.

Гром над округой гремит, как топот – из ниоткуда, из тьмы седой…

Утром от ветра сломился тополь, ливнем умыт – не святой водой. Падая, вспомнил уже как милость: в лютые-лютые холода в небе России бадья дымилась, будто кипела в бадье вода. Будто разор среди многих тысяч вывел закон, сотворенный тлей: «Умных – упечь, нерадивых – высечь! Дерзких и буйных – сровнять с землей!»

Но не вожди принимают роды. Льется сквозь пальцы к рассвету ночь. Мимо неслышно текут народы чуть над землею и чуть обочь.

«Братья-славяне, великороссы! Что ж омрачаете белый свет? Время к судьбе обратить вопросы (чтобы опять не найти ответ?..)

Что-то на свете должно остаться… Родина. Вера. Деяний сноп. Детоубийцы и святотатцы снова приходят из дальних снов.

Алчущий бездн самодержец дикий ищет в пространстве второе дно. Дверь отворяет Петр Великий…

Я не решаюсь стучать в окно.

«Сумрак века пробуровлю бровью…»

Сумрак века пробуровлю бровью:«Пить артезианское нельзя!..»Где моё сибирское здоровье?Где моя Сизифова стезя?Объяснюсь: не всякий камень впору;уместившись в крохотный зрачок,второпях воздвигнутый на гору,он подмял журчащий родничок.Раздышался средь чужого пиранад крестами сгнившими могил…Есть гора – Высокий Череп Мира.Я порой внутри неё бродил.Там в часы сердечного приливадумал: тут вот замертво кольнет.Всё огромно, пусто, сиротливо.Свист змеиный и кристальный лёд.Стогны страха для сквозящей птицы,для судьбы, тачающей строку…Я увлекся обживать глазницы.Покатился камень по виску…

Гиберборея

Танюше

Далёкое – спасает.Но сделав нас мудрее,в оконцеугасаетстрана Гиперборея…Мы спимне шелохнувшись,дворами кружат вьюги.Два льда,соприкоснувшись,растаяли друг в друге.А поутру проснулись,глазав глазищахтонут:два льдасоприкоснулисьи сотворили омут.А вьюга шепчет:«Слушай,вы взбалмошны, наивны:два льда,соприкоснувшись,раскрошатся на искры».«Наивны… как цунами…»Пусть – донные изгибы,пусть льдины,что над намисмерзаются во глыбы.Мерцанье да сверканье…Возьму перо, бумагу:творя перетеканьеГипербореи – в магму.