Ячея

Стансы

1

Умы Отчизны смущены. И, помечтав о лучшей доле, портреты сходят со стены. Нездешний свет блуждает в доме. Гнездится нечисть по углам, жует стеклянное печенье. Всё жуть и мрак, лишь старый хлам имеет смутное значенье в свеченье чопорных планет. Но в старой книге стерто Имя. И только печь, которой нет, творит еловое полымя.

2

Всё утрясется! Но, увы, не помогают уговоры. Неслышный, как полет совы, восходит ужас в ваши норы. Кренится вычурный плакат – «Мир – шелестящему циклопу!» И там, где плавится закат, скребется Азия в Европу.

«Космизм, соборность, русский путь…» Смеётся племя молодое. Хрустит пространство – не сомкнуть окровавлённые ладони. И значит – вновь Россию вброд, но давний опыт не торопит… Когда б хождение в народ не породило смутный ропот. Когда б полуденную слизь не соскребать с булыжных улиц…

Однажды в Боге на сошлись, потом в друг друге разминулись. Но также чинно пили чай. И также поутру разило. И снова слышалось: «Прощай! Прощай, немытая Россия!» Судили праведным судом и скрип телег, и голос детский.

Вставал рассвет, и Мертвый Дом покинул Федор Достоевский.

3

Когда досужая молва погасит пламя преисподней, и матерьяльная канва предназначение исполнит, тогда несказанно вслух внезапным светом озарится. И воцарится русский дух над непроявленной страницей.

Он различит на склоне дней благоухающую ветку, рожденье звезд, игру теней – всё то, что надо человеку, чтобы понять земную грусть, свою нечаянную долю. Предвосхитив обратный путь – путь человечества на волю.

«Мне будет помниться мотив…»

Мне будет помниться мотивсто крат низверженного камня.Поэт подножия – Сизиф.Вздымание – маниакально.Вздымает камень мой отец.Дед Ереджиб идет на фрицев.Стократно содрогнется чтец:титаны против олимпийцев.Судьбу читаю по слогам,когда земная песня спета.Иду к поверженным богампросить житейского совета…«Ну что, Зафес, блуждает ямб?На то Зевеса воля божья.Что, человечишко, озяб?Вот булыган и вот – подножье.

Стезя

Признай Эзопа в парне шустром. Хлебнув елей из пиалы, раскинь умишко парашютом, летя в объятья со скалы. И не смоли чужую лодку, купая облако в пыли. Дослушай певчего соловку, затем соломку подстели.

Срывая голос паровозный, тряся мошонкой и мошной, трудолюбив как жук навозный, кати окатыш – шар земной. Кати осиный гул к обрыву, сноровист, хоть и неказист. Лови сверкающую рыбу, что рябью заводь исказит.

Пусть вспыхнет, сделав заводь темной (коль выпить заводь ту нельзя) над переправой замутненной незамудненная стезя!

Философ

Он, право, с Вами не знаком. Вы – холм земного одеяльца. Он – взрыв, он – нравственный закон бездонных нег неандертальца.

Но он в бреду, как во хмелю, не помня имени и долга, откроется: «Я Вас люблю! Я Вас люблю, но ненадолго…»

Вы знайте, это – навсегда! Внезапно, милая, поверьте! Он чист, как зимняя вода, кристалл бессмертия и смерти. Он тот кристалл по капле пьет, в себе блуждает бесконечно. Над ним сверкает и поет провал – причудливое нечто. Он ветер огненных стрекоз в оледенелом храме сада, он отдаленный микрокосм, он – голос снежного заряда.

Пестра житейская хандра, но утлы вызнанные темы. Когда он выйдет со двора, снега в округе станут немы. И вдруг, не зная почему, в тот миг Вы станете моложе, вослед сказав: «Я Вас пойму и полюблю… но жизнь позже…»

Изба

Вадиму Кожинову

Происходившее давно зловонной воли взволенье уже в умах погребено. А мы, сквозное поколенье, дым, чье чистилище труба, во лжи блуждаем, где доныне стоит крестьянская изба. Не на земле – на красной льдине. На серебристом сквозняке, забыв былое золоченье. По Окияну, по Реке куда несет её теченье? Из достопамятных времен, от созерцательности ленной в гул дерзновенных шестерен в ночи мерцающей Вселенной.

Я просыпаюсь в той избе, ладонью глажу половицу. Я напищу письмо тебе в самозабвенную столицу. О дурачках, о горюнах – кто избу опростоволосил. Изба – Россия – на волнах, без крыл, без паруса, без весел. Плывет с березой на трубе, в печи цветет земля сырая.

Я нахожу вину в тебе. В себе. В громах родного края.

Среда обитания

В.Г.

В похолодавшую долинулегла неласковая мгла.Но не пытать на вязкость глинуони сойдутся у стола.Забултыхаются до раниодутловатые сердца.У философствующей пьяниесть шанс перекричать Творца.Ведь Он молчит, и нет угрозы.Я смутно подавлю зевок.Прольются покаянно слезы,напоминающие воск.Прольется горькая отрава,но суесловить – не творить.Покуда левая оравамешает правой говорить,и всякий горд разбитой рожей.И вновь бесстрастно ночь следиткак дерзкий ветер бездорожийиную волю холодит.

«Друг Володя, едва ли…»

В.Б.

Друг Володя, едва лисмысл исканий в борьбе.Умных у умным послали,а меня, брат. к тебе.Нас никто не торопит,посидим, помолчим.Наш окраинный опытдля неярких лучин.Но и в отзвуках битвы,во хмелю и в поту,мы не помним обидыза свою темноту.И не жаждем отмщеньяза безмолвные дни.Мы лишь гул возвращеньяубиенной родни.

«Пурга звенит, как саранча…»

Памяти мамы

Пурга звенит, как саранча,через луга перелетает.Горит фамильная свеча.Свеча горит, но воск не тает.И. занавешивая тьму,звенят связующие цепи.И жутко, мама, одномув пустом дому – в фамильном склепе.И горько думать по ночам,что никогда на свет не выйдетподслеповатая печаль.что дальше осени не видит.

Время

Прольется сумракв грифельный рисунок,надломит ангел белое крыло.От сосунков у пламенных форсуноквосходит в мир тлетворное тепло.И человечек маленького ростабежит на свет, не удаляясь прочь.Зевает Сфинкс у каменного моста.И женщина – одна – выходит в ночь.И точит времячервь-первопроходец,в тележный скрип поверженную ось.Гневится Марс.Бадья летит в колодеци прошивает облако насквозь.