Явье сердце, навья душа

Ему нужна только Марья… но кто не любит богатырей?

Сказал бы приятелям-горнякам такое — точно бы засмеяли. Вот Финист и предпочитал не говорить. Лишь махал киркой снова и снова, пока не услышал рядом смех. Женский смех — звонкий, переливчатый. Он вскинул голову с улыбкой, думая, что Марья, которой вечно на месте не сиделось, пришла в штольню его проведать. И неважно, что день был в самом разгаре, и ей полагалось развлекать Морану во дворце своей болтовней.

Улыбка поблекла. Вместо неугомонной Марьи Финист увидел незнакомку с длинной черной косой и изумрудными глазами в таком же изумрудном платье в пол. Мысленно ахнул. Горняки часто шептались о некоей красавице, хозяйке — хранительнице — малахитовой горы. Правда, Финист никак не ожидал, что она встретится… ему. Он любовался ее профилем — не как юноша, а как художник.

«Вот бы ее зарисовать…»

Лицо хозяйки с тонкими, правильными чертами и ее точеная фигура так и просились быть запечатленными. Марью он уже много раз рисовал, рисовал и Морану — по личной просьбе царицы, узнавшей от Марьи про его «талант».

— Давно я за тобой наблюдаю, — наклонив голову, певуче сказала хранительница горы.

— Почему именно за мной?

— За многими я наблюдала, не с тобой одним разговаривала. И все же есть в тебе что-то особенное… Природу в тебе чую родную, двусущную.

— Что это значит? — заинтересовался Финист, откладывая кирку.

— Сущность в нас есть иная, помимо человеческой. Я, например, могу ящеркой обращаться.

— Я тоже? — воодушевился он.

Хозяйка заразительно рассмеялась.

— Свободолюбив ты слишком для ящерки. Но я чувствую в тебе странную силу… Слабую — будто отголосок силы, ее эхо. Странно, что ты ничего не знаешь о ней.

— Иногда я мечтаю о том, чтобы сбросить с себя кожу и взлететь в небо, — неожиданно для самого себя признался Финист.

— Так что же тебе мешает?

Финист окончательно растерялся. Как что? Он же человек!

— Научу я тебя, горемычный! — озорно вскрикнула Хозяйка. — Будешь слушать меня — научишься личиной второй обращаться!

Превратившись в ящерку, она взобралась под самый потолок, и была такова.

Однако вернулась к нему, озадаченному, в тот же вечер. И начала, как сама сказала, «уму-разуму учить».

С той поры Финист повадился уходить от горняков, чтобы побыть с Хозяйкой горы. Внимательно ее слушал, но ничего путного не выходило. Как был человеком, так им и оставался, сколько бы изумрудная ящерка ни вилась возле ее ног.

Характер у Хозяйки был вспыльчивый, переменчивый. Она то хохотала, как юная девушка, то злилась на Финиста и называла неумехой. В конце концов сказала:

— Устала я от тебя. Хоть помочь и хочу, а вижу, что не сумею. Я с рождения лелеяла свою двусущность и с рождения ящеркой вилась меж камней. Если не знаешь сам о силе своей, значит, ею тебя наградили.

— И что делать? — спросил Финист.

Расстраиваться он не спешил — мир большой, непременно найдет кого-нибудь, кто сумеет ему помочь.

— Прорублю я тебе путь в горе, чтобы проход вел прямехонько к берендеям.

Сердце Финиста взволнованно застучало. Значит, он мог попросить Хозяйку вывести их с Марьей за пределы Кащеева града?

«Прости, Марьюшка, не сейчас. Для начала мне нужно понять собственную сущность».

Двусущность, если верить Хозяйке горы.

Он поспешно согласился — непостоянная Хозяйка могла передумать в любой момент. Взволнованный переменами, Финист совершенно забыл спросить: а кто они, собственно, такие, эти берендеи?

Глава тридцатая. Зов Матери Сырой Земле

Долго Яснорада обдумывала слова Богдана. Его самого давно уже не было рядом, а голос вновь и вновь раздавался в ее голове, словно записанный на явью пластинку.

— Нам не убедить Морану отменить сделку, — со вздохом сказала она Баюну.

— Не убедить, — согласился он. — Царица мертвых на редкость упряма.

— Но если не она, то кто способен спасти Матвея? Ты больше нас о чарах Нави знаешь. Какая сила способна мертвого оживить?

Баюн задумался, прислушался, верно, к навьим шепоткам.

— Вода, надо полагать, живая. Вот только добраться до нее непросто. У Алатыря, начала и отца всех камней, она течет, на острове Буяне.

Яснорада помолчала, в волнении покусывая нижнюю губу. Вскинула голову, через силу улыбнувшись:

— Значит, на остров Буян, за живой водой!

Яснорада искала Мару в Чуди и, к своему удивлению, нашла ее в школе. Анна Всеволодовна, сидя напротив Кащеевой дочери, что-то негромко ей объясняла.

— Ты? Здесь? — не сдержала удивления Яснорада.

Мара подняла на нее спокойный взгляд.

— Мне вложили в голову тысячи крупиц знаний. Учили быть идеальной во всем, чего бы я ни коснулась. Но в последние дни мне кажется, что я не справляюсь.

— О чем ты?

— Я вижу, у вас есть нерешенные дела, — улыбнулась Анна Всеволодовна. — На сегодня мы закончим, но, Мара… Я буду рада видеть тебя снова.

Яснорада проводила ее задумчивым взглядом. Знала ли святая княжна, кто перед ней?

— Слишком многое в окружающем мире мне непонятно, — вырвал ее из размышлений голос Мары. Как обычно, лишенный тени эмоций, равнодушный и отстраненный. — Я знаю все виды вышивки и несколько видов танцев, нотную грамоту, географию, историю обоих миров и несколько явьих языков. Я знаю, как превратить невинные для людей снежинки в крохотные, но болезненные метательные орудия. Знаю, как выткать изо льда целый замок.

Яснорады поморгала. Не кажется ли Моране, что, создавая идеальную дочь, она немного… перестаралась?

— Но во всем, что касается людей, их эмоций и связей…

Мара покачала головой — редкое для нее проявление замешательства.

— Ладно, может быть, уже не во всем. Самые простые чувства людей мне понятны, но… Порой они говорят одно, а делают другое. Беседуют с кем-то тепло, словно со старым другом, а в руке за спиной держат нож. Бросают резкие слова любимым, врагу — улыбаются. Любят, но в том не признаются. Скрывают злость и ненависть где-то глубоко. Говорят полуправду, лгут или прячут истину за ажурной, словно кружево, вязью слов. Это все… слишком сложно для меня.