Явье сердце, навья душа

Они прошли мимо любопытствующих, не говоря ни слова, однако пристальные взгляды поймать успели.

— Теперь оборачиваться будешь в своем доме, — велела Марья. — Чтобы внимание зевак не привлекать. Замучаешься потом отвечать на их вопросы.

Финист так и сделал.

***

Каждый раз в доме его ждала Марьюшка. Каждый раз одним своим присутствием и уверенностью в нем, которой даже ему самому порой не хватало, она помогала Финисту обратиться соколом, а после обращения — подняться и прийти в себя.

Однако слухи все же просочились. Кто-то из любопытствующих, которые видели падающую птицу, заметили и лежащего на земле Финиста, и склонившуюся над ним Полозову невесту Марью. Среди невест эти слухи и распространились. Сама Морана расспрашивала Марью, сначала мягко, потом — все настойчивей.

— И что отвечаешь? — поинтересовался Финист.

Он сидел на кровати, попивая квас. С каждым разом возвращение в человеческое обличье давалось ему все легче и… привычнее, что ли. Каждый новый полет подтверждал его право называться соколом-оборотнем. Финист был совсем не против. В конце концов, быть просто человеком — так банально и скучно…

— Туманно отвечаю, смеюсь, будто смущаюсь. Она отступает, а потом снова заводит свою шарманку, — с досадой сказала Марья. — И ладно невесты! Им я быстро хвост укорочу, только нос свой в мои дела сунут. А царицу попробуй поставь на место!

В один из вечеров Марьюшка снова пришла к Финисту — наблюдать за обращением и слушать его сбивчивые, страстные рассказы о лесах и полях, лежащих по ту сторону изгороди. Она впитывала каждое слово, но он не находил зависти в ее взгляде — в душе такой девушки, как Марья, места ей попросту не нашлось.

Сегодня она казалась чуть более хмурой, чем обычно.

— Морана все ж таки выпытала у меня про тебя. Все смеялась — что за соколик, неужто оборотень? А я не ожидала, что она про оборотней знает — весь город не знает ведь. Вытаращила глаза. Она все поняла по моему лицу, спросила, колдун ли ты. А я испугалась отчего-то за тебя — она так строго это сказала, будто колдунов на дух не переносила! Я ее и заверила, что ты простой горняк. Только тогда она в покое меня оставила, любопытствовать перестала.

— Не волнуйся, — выдавил Финист улыбку. — Горняков в Кащеевом граде много, а имя ты мое Моране не назвала. Да даже если узнает про меня — что сделает? Я эту силу ни у кого не крал, сам не знаю, откуда она у меня появилась.

Он ласково коснулся соколиного пера за ухом. Поцеловал Марью, чтобы не расстраивалась, и обратился. Уже соколом вылетел в открытое окно.

А по возвращению случилось жуткое.

Финист сразу понял, что что-то не так — как тут не понять, когда в тело впиваются осколки. С содроганием увидел, что окно со всех четырех сторон утыкано невидимыми прежде острыми иглами и длинными тонкими ножами.

Он упал на пол раненой птицей, звонко вереща. Крича от боли, оборотился.

— Марья, — прохрипел Финист, в муках катаясь по полу.

Все его тело, казалось, превратилось в сплошную рану. Под кожей ворочалась огненная боль.

Ответом ему было не ласковое прикосновение, не горячие девичьи слезы, а тишина.

Дверь скрипнула. Он, как мог, повернулся, хотя одно это движение отозвалось в нем новой вспышкой боли. На мгновение ее затмило разочарование. Это была не Марья.

В скромный дом горняка вошла царица.

— Нечисть навья, — с ненавистью, исказившей красивые черты, процедила Морана. — Когда же я избавлюсь от всех от вас? От жалких пташек, вечно скулящих волков и наглых медведей, от мерзкой нечисти, которая так и тычет мне в лицо, что в Навь мне нет входа. Что я — изгнанница. Пленница мертвого царства, хоть и владычица его.

Финист лежал на полу, хватая ртом воздух. Сочащиеся ядом слова Мораны доносились до него сквозь туманную пелену. Быть может, виной всему дурман в его голове, но он их не понимал. Не понимал, что вызвало такую сильную, раскаленную докрасна ненависть царицы.

— Где Марья? — наконец выдавил Финист.

Это единственное, что имело сейчас значение. Пускай он потеряет соколиную сущность, которая привела к его дому Морану. Марью потерять он не мог.

— Во дворце Марья, где быть ей и положено. Не с тобой, треклятым навьим колдуном.

— Я не кол…

— Сила в тебе навья. Только не знаю я, как умудрилась это проглядеть.

Потому что сила из волшебного пера перетекла к нему не сразу. Не сразу он душой сросся с ней.

— Я улечу, — торопливо прошептал Финист, облизывая пересохшие губы, не обращая внимания на привкус крови на языке. — Навеки улечу, никогда меня больше не увидишь. Только Марью, прошу, не тронь.

И вроде бы Морана добилась желаемого — избавиться от него, но в черных глазах ее с новой силой заполыхала злость.

— Убить тебя намного проще, — процедила она.

Потянулась к нему — скрюченными, как птичьи лапы, пальцами, по которым уже вилась невидимая ниточка чар.

У Финиста оставался единственный шанс на спасение, а рядом не было Марьи, чтобы ему помочь. Но, однажды войдя в его жизнь, она словно заразила его своей отчаянностью, храбростью и внутренней силой. Морана уже разлучила Финиста с Марьей. Но его жизнь царице не получить.

Словно рассыпанные по полу бисерины, он собрал по крохам все свои силы. Они подчистую ушли на то, чтобы оборотиться — возможно, в последний раз. Финист взлетел почти вслепую, не видя ничего из-за застившей глаза алой пелены. Рванул к окну. Он готовился к новой порции боли: хоть и старался пролететь в самую сердцевину, знал, что крыльями острия игл и ножей заденет все равно.

Задел, и мир взорвался алыми сгустками. Но отчаянный, полный злобы крик Мораны — почти нечеловеческий крик — придал Финисту сил.

Раненый сокол летел в невинном голубом небе. Летел, пока не отказало крыло и пока весь мир не потонул в алом мареве.

Глава тридцать четвертая. Вешницы-сороки

Смотрела Мара на Баюна с Яснорадой, смотрела, а сама все пыталась понять, где тот порог, что отделяет когда-то незнакомца, ставшего вполне знакомым, от… друга. А после, по новой для себя традиции, старательно выводила догадки и суждения на восковую табличку.

Друзья проводили друг с другом немало времени — это первое, что она поняла. Что гусляр, который прежде, кажется, расставался с тем смешным рыжим мальчишкой лишь для игры на гуслях. Что Баюн с Яснорадой, неразлучных со дня своей встречи. Теперь с ними была и Мара. Третьей в дружбе стать можно — она спрашивала Анну Всеволодовну. Это в любви третий бывает помехой. Во всяком случае, так говорила княжна. А вот беседы, в Яви подслушанные, порой говорили об обратном… Путать себя Мара не стала — любовь ей пока была неинтересна. Вот освоит дружбу, тогда можно подумать и о любви.