Явье сердце, навья душа

«Стыд-то какой, — сконфуженно подумал Финист. — Девушки меня несли».

Но все-таки девы-лебеди не были простыми девицами. Чтобы это понять, хватало одного брошенного на них взгляда. Достаточно было одной их красоты — неземной красоты, нечеловеческой.

«Марья моя тоже прекрасна, пускай и по-другому», — подумал Финист с тоской.

Ее совсем не идеальное, простоватое, но милое личико было ему куда дороже.

На хрустальном троне восседала еще одна беловолосая красавица. Статная, величавая, с царственным, полным спокойного достоинства взглядом. Лебединые девы защебетали, торопясь рассказать ей, как нашли на берегу чужака. Раненого сокола, которой обернулся человеком, и которого коснулась темная, злая рука.

— Морана… — задумчиво повторила Царевна Лебедь. — Ненавидит она род наш, а все потому, что ее, бесповоротно мертвую, злоба с завистью душат.

— Мертвую?

— В нас, лебединых девах, навья сущность, в людях Нави — человеческая. А Морана пуста. Выморозила она свою душу, променяла на магию, на великую силу, на право владеть мертвым городом.

Голова Финиста снова разболелась. Царевна Лебедь внимательней взглянула на него.

— Брат ты наш, пускай и не по крови. Как и мы, крылатый ты. Оставайся на острове Буяне. Будешь по садам моим бродить, с девами-лебедушками в небе летать, жить в тереме. А рядом с тобой на острове будет жить птица-буря, пчелы-молнии и громоносный змей. Подобного во всей Нави ты не увидишь.

— А что же с ранами его? — пискнула стоящая рядом юная лебединая дева.

На вопрос царевна ответила, хоть и по-прежнему обращалась к Финисту:

— Остров наш питает особая сила. Раны твои она со временем исцелит, темную магию из них изгонит.

— Спасибо за ваше гостеприимство, но не могу я ждать, — вздохнул он. — И остаться не могу тоже. Мне нужно как можно скорей найти способ вернуться в Кащеев град. Хоть одним глазком взглянуть на Марью.

— Не вернешься ты в Сороковое царство, сокол, не вернешься. Морана с помощью слуг и чар своих о твоем возвращении тут же прознает.

Финист нахмурился. Но что-то крепкое в нем, что звалось упрямством, уже пустило корни.

— Марья никогда не сдалась бы. И я не сдамся.

Царевна Лебедь улыбнулась, отчего стала еще краше.

— А я хотела тебя за одну из девиц своих лебедушек, сестриц младших, выдать. Секрет раскрыть: коли сорочку лебедушки украдешь, навеки она твоей станет.

Финист стушевался.

— Спасибо за оказанную честь. Но если я и женюсь когда… не сейчас, но когда-нибудь… так только на Марье.

Еще совсем недавно эти мысли его пугали. А в разлуке он понял — только Марья ему и нужна.

— Любишь ее?

— Люблю, — твердо сказал Финист.

Смутился — он говорил это впервые. Жаль только, не самой Марье.

— Твоя взяла, — улыбнулась Царевна Лебедь. — Есть на этом свете волшебное создание, которое способно тебе помочь, и зовется оно жар-птицей. Светом перьев своих прогонит она пронизавшую твое тело черную колдовскую сущность, вытравит магию Мораны.

— Если это поможет спрятаться от ее всевидящего ока и вернуться к Марьюшке, я готов отправиться за жар-птицей хоть на край земли!

Царевна Лебедь рассмеялась.

— Помогу я тебе. Укажу к ней дорогу…

— Не торопись, сестрица, — раздался с порога холодный голос.

У девушки, что застыла там, было бледное, узкое лицо и распущенные черные волосы, которые развевались за спиной шелковым плащом.

— Обида, — спокойная, будто река, сказала Царевна Лебедь. — Уж точно не меня ты навестить прилетела. По Мораниным следам пришла, по зароненным ею черным зернам?

Финист сглотнул. Не хотелось ему до конца жизни оставаться живым маяком для Мораны и ее прихвостней.

— Уж точно не для того пришла, чтобы сестрицу проведать, — осклабилась Обида.

— Зачем Финист тебе понадобился?

Обида пожала хрупкими плечами.

— Если Морана будет так легко врагов своих отпускать, нечисть никогда не оставит ее в покое. Еще надумает вернуться, тревожить покой ее горожан.

— Конечно, — качая головой, отозвалась Царевна Лебедь. — Моране нужно, чтобы все оставалось по-старому, чтобы ее подданные о воле и бескрайних просторах Нави мечтать и не смели.

Обида спорить не стала. Обронила, подавшись вперед:

— Отдай сокола.

— Не отдам.

Горестно вздохнув, Обида расправила руки — в белой коже проклюнулись черные шипы. Они распускались на глазах, становясь перьями. Обида взмахнула крыльями и окончательно перевоплотилась в черного лебедя. Царевна стала лебедем белым.

Они схлестнулись на лету, крылья замолотили по воздуху и друг по другу. Их оперения смешались, слились, и на мгновение показалось, будто в хрустальном тереме ярится одна огромная черно-белая птица.

Лебединые девы в разыгравшуюся схватку не вмешивались, но Финисту отчего-то казалось, что их царевна победит. Так и вышло. Понимая, что проигрывает, раненая черная лебедь бросилась вон из терема. На память о ней остались лишь перья, усыпавшие хрустальный пол.

Белая лебедь обернулась девицей — бледной, изможденной, но, похоже, не раненой.

— Тебе нужно избавиться от яда Мораны, что проник под твою кожу. Иначе где бы ты не был, она всюду тебя найдет.

Финист в очередной раз поблагодарил Царевну Лебедь за помощь ему и за свое спасение. И вместе с ней отправился искать жар-птицу.

Царевна Лебедь и девицы-лебедушки подхватили Финиста и принесли прямиком к входу в необыкновенный сад. Перед его красотой меркли даже сады в лебедином царстве. Невозможно представить, что один уголок земли мог вместить в себя столько красок. Кусты пестрели цветами с сиреневыми, фиолетовыми и лазуревыми лепестками. Ветви изумрудных деревьев гнулись к земле от веса золотистых, сверкающих как само солнце, плодов. На ветках сидели райские птицы с оперением из золота и драгоценных камней. Звенели хрустальные ручьи, а от рек пахло молоком и медом.

— Ирием он зовется, — улыбнулась Царевна Лебедь, с насмешливыми искорками в глазах наблюдая, с каким восхищением озирается по сторонам Финист. — Дальше я не пойду — без надобности появляться там не велено. А ты иди.

Финист расслышал в ее словах неявное предупреждение. Не все так просто было с этим садом. Белая лебедь подтвердила его опасения:

— И помни, сокол ясный, не так легко смертным даются блага Ирия…

Больше Царевна Лебедь ничего не сказала. Лишь пожелала со смешком: «Ни пуха, ни пера». И, оборотившись лебедицей, улетела.