Йота
Шрифт:
– Уходи отсюда, малыш!
– прошептал Арусс.
– Они придут сюда. И тогда...
– Зачем ты так? Арусс!
– Хорошая игрушка, не правда ли? Хлопает, как настоящий, а пуль нет. Ты сплоховал, малыш. Придется тебе еще раз...
– Сплоховал? Еще раз?
– Возьми свою пушку и поскорее стрельни еще раз, чтоб я умер...
– Нет! Нет!
– Вот видишь, убить человека - дело не простое. Но ты не бойся!
– Не могу!
– Фазан зажмурился, затряс головой и брызнул слезами на бледное лицо Арусса.
– Не бойся, Фазан! За это тебе ничего не будет. А мне облегчение сделаешь. Ну же, сынок!
– Никогда! Я сейчас пойду позову людей, тут недалеко пансионат...
–
– Нет! Я остаюсь. Я буду ждать их. Пусть они делают со мной, что хотят, лишь бы тебе помогли.
– Да нет же! Они не помогут. Рана тяжелая. Да и не нужен я им. Они сделают то, о чем я сейчас прошу, а потом и тебя прикончат.
– Мы будем защищаться. У меня еще обойма имеется.
– Ну что с тобой делать? Ведь не уйдешь. Раз так, возьми у меня в куртке шприц, ампулу и вкати дозу. Больно мне.
– Значит, и ты...
– Фазан уронил пистолет. Взобрался на кручу за курткой. Нашел шприц и ампулу.
Когда делал укол, Арусс увидел на его руке кольцо из моржового клыка.
– Твою маму зовут Сандра?
– спросил он.
– Сандра.
– Фазан отбросил шприц, наступил на него, растоптал.
– Тогда твоего брата зовут Максим.
– Мак!
– А сестра старше Максима на три года. И она вам не родная.
– Нет. Морфий пригрозил ее отцу, и он смылся. Так мать рассказывала.
– А кольцо это она тебе дала и сказала, что оно в память об отце.
– Об отце. Но я не верю. Мать - она у нас, сколько помню, странная, в последние годы вообще не в себе. Конечно, отец был.
Как же без него? Все остальное - ее фантазии. Конечно, она его сильно любила. Еще до несчастья с сестрой мать говорила, что виделась с отцом уже после его смерти. Якобы отец приходил к ней оттуда и оставил кольцо на память. Сказка все это, бред!
– Не так все просто, сынок, - проговорил Арусс.
– Совсем непросто. А матери надо верить. Верь и позаботься о ней. Расскажи ей обо мне, обо всем, что тут было. Как только ты скажешь, что видел меня и что я узнал это кольцо, она выздоровеет. Только не говори, что я погиб. Скажи, что исчез. Она поймет.
– Ты не умрешь, Арусс!
– Фазан вдруг заплакал.
– Не плачь, сынок. Лучше послушай меня. Я испытал десятки смертей. И каждая не походила на другую. Были мгновения, полные ужаса, но были и упоительно- страстные. Задыхался в невыносимой тоске; безболезненно проваливался во тьму; то как бы взрывался изнутри, извергаясь огнем, то уносился, ускорением, пьянящим, низводящим естество до мизера, превращающим материальное "я" в абсолютное ничто. Нечто подобное ощущалось и тогда, когда тело- уже парализованное, бездыханное - мгновенно разрасталось во вселенную. Распятое в бесконечности, оно становилось невесомым и невидимым...
Сейчас появится Морфий. Отдай мне "Макарова". А сам отыщи мою игрушку и сделай вид, что я тебя... понимаешь ли, пришил. За меня не бойся. Во-первых, я сам хочу, во-вторых, если что... Я при оружии.
Фазан ушел в глубь оврага. Упал в зеленых зарослях так, чтобы сверху - с кручи обрыва - Морфий сразу же увидел:
опасность устранена.
Воздетые руки Йоты сияли кончиками пальцев.
– Без крови нет жизни земной. Без боли - тоже. Рождаются, становятся женщинами - все через боль и кровь. И слава стоит крови. А в причастии вкушаете вы плоти и крови заступника нашего. Осознай свой путь, и страх покинет тебя. Теперь он будет у тебя светел и легок, потому что кончится наконец долгая забота о других, нуждающихся в твоем участии. Искупил ты их преступления страданием плоти твоей, пролитием крови
своей.– Но ведь с болью ухожу я отсюда, и не будет мне покоя, знаю. Там, в папоротниках, чадо мое, мне неведомое до последнего часа, с исстрадавшимся и полным ярости сердцем. Разве чужой он мне? Почему я, отдавший столько жизней своих за других, не могу спасти плоть и кровь мою?
– Не можешь, ибо не твое это дело. Рождение второго сына твоего не одобрялось, но прощено. А это немало. Знай! И облегчай этим знанием страдание свое.
– Но ведь погибнет он!
– Не ведаю о том. И мне не всякое знание ведомо. А ты свое выполнил. Ты чист и высок. Не оглядывайся назад. Там тлен и страсти. Изгони из себя плотское, земное. Недостойны они тебя отныне, ибо внешнее и временное все, что во плоти и на земле.
– Выходит, мой ребенок мне чужой, если плоть - нечто внешнее, временное, и к душе его я не имею никакого отношения. Тогда почему я испытываю к этому ребенку такую нежность? Почему я скучаю, тоскую по нем? Почему испытываю болезненно- сладкое состояние, когда хрупкое это создание прижимается ко мне?
– В жизни не так, как в вечности. В жизни реальна плоть, а душа - миф. ТАМ же эфемерна плоть...
– А ТАМ? Разве я не смогу любить своего малыша Там? Разве мои мать и бабушка не любят меня Там? Тогда зачем они приходили?
– Они приходили?
– Я видел их, как тебя сейчас вижу.
– И что? Вы разговаривали? Ты их слышал?
– Они молчали. Но я их слышал. Они одобрили меня и благословили. За сына... Я был рад этому. Ведь я сомневался, не знал, как поступить. Пусть сын не знает меня, но я просил сына. И он был мне дан. Я хочу, чтобы он вырос человеком.
– Этого хотят все. А ты люби его на расстоянии. На земле этого достаточно. А Там... Там в любви не нуждается никто. Бессмертие - это и есть способность всем любить всех. Сто восемь возвращений на земле как раз и есть тот минимум, который делает человека способным к бессмертию.
– ...Да он никак помирает...
– Арусс открыл глаза и увидел стоящего над ним Морфия.
Двое направлялись к Фазану, а на круче обрыва маячила еще фигура.
– Мы так не договаривались. Ты обещал один, - прошептал Арусс.
– Что-то я не дотумкаю, - продолжал свое Морфий.
– Всё, как условились. Я... Мне удалось его уколоть...
– Он тебя тоже... И, как я понимаю, основательно уколол. Ловкий пацанчик. Моя порода! Приучу гаденыша. Послужите дяде родному. А то, ишь ты, террор объявил. Ты, старик, молоток. Жаль, конечно, тебя. Но ничего не поделаешь. Я хотел помочь.
– Морфий полез в карман.
– Это твой паспорт. Вот твоя фотка - наклеена, придавлена печатью. И написано: международный. Осталось только заполнить его твоими данными. Но ты сам подкачал, в таком виде тебя никакая заграница не примет.
– Морфий бросил на Арусса взгляд, в котором было неподдельное сожаление, и хотел отойти, но неожиданно упал навзничь, так и не сообразив, что произошло. Выстрела он не услышал и никак не ожидал ничего подобного от умирающего лысого бродяжки, мечтавшего выбраться куда-нибудь подальше за границу...
Опять весна, и опять цветут яблони. Вдали - храм, а окрест- домики, домики под красной, оранжевой, розовой, черепицей.
– Где это мы?
Глаза ее светились каким-то таинственным злато-зеленым светом.
– Спасибо тебе, - сказал Арусс.
– И тебе спасибо, - ответила Йота.
– Сейчас я уйду. А ты чего хочешь?
– Увидеть землю...
– Зачем?
– Йота изумленно посмотрела на Арусса и рассмеялась.
– Ты удивительный, однако, тип. Смотри!
И Арусс увидел зависший над оврагом вертолет, бегущих по лесу, отстреливающихся людей, светловолосого парня, сидящего около распростертого тела...