Йота
Шрифт:
– Сынок!
– прошептал он.
Парень поднял голову, и Арусс увидел его сухие, вопросительные глаза.
– Прости меня.
Глаза оставались непонимающими.
Арусс заплакал и прошептал:
– Сильно угнетен я, Господи, оживи меня по слову твоему.
– 3АЧЕМ?
– закричала Йота.
Арусс оглянулся. И не увидел ее. Только злато-зеленый свет брызнул в лицо. И пахнуло морским ветерком.
Ведь, понимаешь, что снится тебе это стремительное падение с огромной высоты, а все равно жутко. Постепенно оно замедляется и превращается в полет. И тут же начинает звучать пение. Я давно знаю
Болит голова. Ноют суставы плеч. Подкашиваются ноги.
А тут еще эти звонки!
"Проснись! Ну проснись же! Па-а-а-па! К телефону тебя".
Какой капризный голос! Или испуганный? Дочка! Слышишь голос, а глаза не открываются. Какое-то вязкое бессилие.
Наконец возвращается способность говорить:
– Ну что там? В такую рань!
– К телефону иди!
– Дочка, розовая, дылдастая, вздыбленная какая-то.
– Слушаю... Кто? Понял. Коляню не видел. Давно не видал. В мастерской? Не был. А что? Дома не ночевал? Значит, в мастерской. Нет в мастерской? Странно!
Пошли гудки отбоя.
– Что там стряслось?
– Жена, тоже вздыбленная, усталая, словно всю ночь не спала.
– Коляня дома не ночевал.
– Коляня! Никогда бы не подумала. Божий одуванчик! Значит, и он туда же... Твоя школа!
– При чем тут это! Что ты сразу... с утра пораньше начинаешь!
– Да пошел ты!
– Жена начинает метаться.
– Это тебе звонят ни свет ни заря!
"Господи! Какая же она стала невыносимая! И куда все подевалось? Ведь было же, было, и совсем недавно: и свет, и нежность, и что-то похожее на счастье".
– Мне скоро сорок! Теперь бы только жить да радоваться. А я уже старуха.
Снова звонит телефон.
– Слушаю.
– Привет, Ваня! Что молчишь? Не узнал?
– Узнал! Чего уж...
– Поздравляю тебя!
– С чем это?
– Ни с чем, а с кем.
– Что-о-о?
– А то! Сын у тебя народился.
– Давно?
– Скоро месяц...
– Ты где, где ты?
– Все там же.
– Жди. Я сейчас.
Разлетаются двери спальни.
– Куда это ты так рано? Может, позавтракаешь?
– Да нет! Коляня пропал. Надо... бежать.
– Да не ври ты! Куда денется твой Коляня! Ладно. Беги, беги! И когда уже совсем уберешься отсюда? Надоело!
Никудышная весна. Тоже мне, субтропики. На Набережной пусто. Ветрено. Море бьется о бетон. Пыль соленую несет с мола. Вот и счастливая мамочка.
– Заждался? Извини, что без него. Не хотела будить. Ночь выдалась сумасшедшая.
– Здравствуй, Шура.
– Здравствуй, Ваня.
– По лицу жуткие пятна беременности, отвисший живот. Голова недочесанная.
– Что же ты, Шура?
– А что я?
– Ну так вот. Перед фактом ставишь. Нате вам, подарочек! Можно было посоветоваться, решить вместе.
– "Вот я в беззаконии зачат, и в грехе родила меня мать моя". Так, что ли? От этой печки плясать будем?
– Шура сдернула с горла косынку. Расстегнула малиновый плащ. Оказывается, он малиновый, а когда подходила, казался серым.
– Ну и весна нынче!
– попытался перевести
– Апрель называется.
– Это мое дело: быть или не быть ребеночку. Ты, конечно, извини, что я решилась, тебя не спросясь...
– Я мечтал. Я даже просил Бога, - ответил он.
Ее трясло. Она не могла и слова выговорить, только мычала. Он гладил ее по спине, плечам, голове, целовал мокрые руки. А когда она смогла идти, повел ее на пирс и умыл морской водой.
– Пошли к нам, - горячо прошептала она.
– Увидишь маленького, бабку, деда... Увидишь, какое гнездышко у твоего птенчика. Золотое место - Кизиловая горка. Прямо над морем. Пошли же...
– Меня сегодня ни свет ни заря взбалмошили. Жена приятеля позвонила. Да ты его знаешь: Коляня. Дома не ночевал. Я знаю, где он - в галерее. Выставка там сегодня открывается, вот он и пашет всю ночь. Там и его картинки будут. Слышь, Шурик, пойдем, а потом - будь по-твоему - к тебе, к вам. Надо Коляню предупредить, что он в розыске. Жена у него несусветная. Скандал может учинить. К тому же увидишь одну вещицу. Коляня нас с тобой изобразил.
– Когда это было, что-то не помню.
– Однажды застал нас в мастерской, когда мы уснули, и набросал, а потом доделал по памяти.
– Голыми?
– Да не волнуйся ты. Мы там неузнаваемы. Знаешь почему? Он написал нас не в том возрасте. Мы на картине старше, чем есть. Так что никто и не узнает.
– А я вспомнила. Ты мне тогда еще это колечко подарил...
– Колечко? Не помню... Покажи-ка.
– Ну как же, из моржового клыка. С глазком. Ты тогда еще присказку говорил: "Смотри в оба, зри в три!"
– Моя работа! Но, убей, не помню, когда делал, когда дарил...
– Правда? Ну, ты даешь...
– Я давно замечаю в себе какие-то чудеса с памятью. Помню, чего не было, и не помню, что было.
Они шли по Набережной. Ее черно-блескучие волосы играли. Глаза светились синим огоньком. Пигментные кляксы исчезли.
– Жуткая, Ваня, новость. Слышала, когда ехала сюда в троллейбусе: якобы из больницы мертвяк сбежал.
– Чушь какая-то. Вечно люди выдумывают...
– Я тож так думаю, Ванечка.
Внезапно он остановился. И, встревоженно глянув на Шуру, сказал:
– Шурик, подожди меня тут минуту. Я загляну в мастерскую. Может, Коляня там?
– Ты ж говорил, предполагал...
– Все-таки я сбегаю, тут рядом. Подожди.
– Тогда и я с тобой.
– Не стоит. Я мигом. А потом - в галерею.
– Нет уж. Я с тобой.
– Ладно. Пошли.
Достав из тайничка свой ключ, Иван открыл мастерскую. Шура вошла первая.
– Тут человеческим духом пахнет, - сказала она. И направилась на кухню.
Иван же прямым сообщением бросился на половину Коляни, открыл шкаф. Там висел серый окровавленный импортный плащ.
– Арусс, Ваня!
– кричала с кухни Шура.
– Чайник совсем еще горячий.
– Значит, все в порядке, ничего с Коляней не случилось плохого, - ответил Иван, оглядываясь и запихивая злосчастный плащ в один из старых вместительных этюдников Коляни.
Тут и раздался звонок. Иван не успел дух перевести, как Шура уже впускала в мастерскую незнакомого парня. Он бесцеремонно обежал все комнаты мастерской, ринулся к шкафу, заглянул в него, потом представился: