За полвека

Микеланджело — страшный простор без предела,

Где повсюду Геракл перемешан с Христом,

Где в закат устремляя тяжёлое тело,

Саван пальцами рвёт исполинский фантом.

Эта ярость боксёра, бесстыдство сатира —

В красоту обративший трущобную ржавь,

Ты — великое сердце средь чванного мира,

Хилый, жёлчный Пюже — горький царь каторжан.

А Ватто — карнавал полумасок влюблённых,

Где в хрустальных подвесках играет шандал,

И сердца, как порхающий рой махаонов,

Загораясь, летят в этот ветреный бал.

Гойя — рожи старух в зазеркальном кошмаре,

Голым девочкам мерит чулки сатана,

Ведьмы в чёрном котле чей-то выкидыш варят,

И соблазном несёт от любого пятна.

Это озеро крови под зеленью елей,

Падших ангелов тайный и мрачный приют,

Это Делакруа, чьи фанфарные трели

Вздохам Вебера смолкнуть в лесу не дают.

Эти все богохульства, проклятья и крики,

Устремленье к восторгам, молитвам, слезам,

Это — эхо в глуши лабиринтов безликих,

А для смертных — божественный, тайный бальзам.

Это — крик часовых от столетья к столетью,

Зов стрелков, затерявшихся в чаще лесной,

Это — голос команды, грохочущий медью,

Это — свет маяков над стеной крепостной!

И воистину, Господи, лучший свидетель,

Что храним мы достоинство смертных людей,

Этот огненный вопль, эти волны столетий

У подножия вечной твердыни Твоей!

ЛУИ АРАГОН

382.

ИЗ "НЕОКОНЧЕННОГО РОМАНА"

В немецкой маленькой пивной…

Ах, Мина-Линда, что с тобой?

Зачем тебе быть не собой

С такой черёмуховой кожей?

Ведь нежным детским голосам

Нет смысла подражать басам.

Ach, Du, mein lieber Augustin, там

Свистит на улице прохожий.

Софиенштрассе… Ах, постой:

Та комната и шкаф резной,

Диван с накидкой кружевной

И на плите фырчащий чайник,

В кистях портьеры на окне,

И "Остров мёртвых" на стене,

И пеньюар, навстречу мне

Распахнутый, как бы случайно…

Что нам за радости даны?

Саарбрюкен. Улицы темны.

Дитя проигранной войны,

Ты ничему давно не рада.

Плечом подёрнуть, соблазнять…

И вот выходишь ты опять

Себя на улице продать

Всего за плитку шоколада.

Да мне ль тебя судить? Ну, нет!

О нищем счастье нищий бред.

И если чудеса тех лет

Отыщутся когда-то после —

Их не узнают, не поймут

Но люди так ведь и живут,

А поцелуи их бредут

За ними вслед, как отсвет поздний.

Ну что мне в жизни может дать —

Постели и тела менять?

Себе всё время изменять?

Как будто смена декораций

Откроет новые края!

И словно я — опять не я,

Но будет снова тень моя

В руках похожих раздеваться…

Душе не легче, не трудней,

Миг счастья — мига не длинней.

Что ж делать с этой кучкой дней,

Что делать с этими ночами?

Там, где я жил, где умирал,

Любил… Да нет — квартировал!

Как шум проспектов, я стихал,

Как город, уходил в молчанье.

Дурацкие года, пока

Мы строим замки из песка,

Любовь мелькает и тоска,

Смешенье мыслей и агоний.

На швайку шило я менял,

Псов от волков не отличал,

И если плохо роль сыграл,

То значит — ничего не понял!

Есть в городе квартал такой,

Между казармой и рекой.

Там расцветали в час ночной,

Как цвет люцерны, груди Лолы…

Я никого не знал нежней.

В борделе меж цветных огней

Я столько раз ложился с ней

Под заиканья пианолы!

Её волос густой поток

Стекал чуть ни до самых ног…

Любой и каждый, впрочем, мог

Хоть в будни с ней, хоть в воскресенье.

Она всё занята была:

Солдата своего ждала,

Копила деньги и жила

Надеждою на возвращенье.

Полно в Саарбрюкене солдат,

А к ночи — штатские спешат:

Тебе ведь, Лола, каждый рад!

Накрась ресницы — рассветало,

Ещё по рюмке, и пора…

Так глупо кончилась игра:

Однажды, в пять часов утра —

Хмельной драгун… Удар кинжала…

Всё гуще небо и мрачней.

Вот пролетел косяк гусей

Над набережною моей

(Река — темней пивной бутылки…).

Глазами я их провожал,

Их горький крик меня пронзал,

И показалось — я узнал

В нём Райнера Марию Рильке…

ЖОРЖ БРАССЕНС

383.

ЗАВЕЩАНИЕ

Я словно ива загрущу,

Когда Господь, отмерив дни,

Мне скажет, хлопнув по плечу:

— Так есть ли Я? Пойди взгляни!

Тогда поминки справлю я

По всем на свете — пей до дна!
–

Ещё стоит ли та сосна,

Что мне на гроб пойти должна?

Я б на кладбище в этот раз

Кружной дорогой зашагал,

Я просачкую смертный час,

Как раньше в школе сачковал.

Пускай меня ханжа любой

Последним психом назовёт,

Пускай ворчит — я в мир иной