Замок

В прежние времена, попав в подобную ситуацию, Абигайль немедленно лишилась бы чувств от вполне искреннего испуга, предоставив своему кавалеру выпутываться самому. Теперь же все было иначе, и она устремила на стоящего перед ней юнца тяжелый взгляд исподлобья. Лицо ее приобрело мертвенно-бледный цвет, а веки покраснели, и голос, всегда такой мелодичный, прозвучал резко и хрипло:

— Нет, мы вампиры из замка Кронверк.

Вожак захохотал:

— Ага, меня моя старуха тоже называет кровососом!

Девица захихикала, остальные усмехнулись.

— Ну, ладно, — сказал главный. — Ты, подруга, снимай быстро побрякушки, а жемчужинки мы тебе сами срежем, а ты, приятель, не дергайся, и тогда твоей бабе ничего не будет и сам уцелеешь.

И он поднес руку с ножом к самому лицу Фредерика.

Тот улыбнулся и сказал, обращаясь к Абигайль:

— Не кажется ли Вам, сударыня, что этих юных нахалов следует слегка поучить?

— Непременно!

С этими словами он схватил своей рукой руку, державшую нож и с хриплым рыком несколько раз вонзил нож себе в грудь, что не нанесло ему, разумеется, ни малейшего вреда. Главарь уличной банды пытался вырваться, но это ему не удалось. Кисть его оказалась в железных тисках, пальцы ослабли, и нож выпал. Лязгнув клыками перед самым его носом, Фредерик дернул его за руку, и тот взвыл от боли: вывихнутая из плечевого сустава рука плетью повисла в рукаве, и он упал на колени, почти теряя сознание.

Тем временем Абигайль схватила другого и притянула к себе так, что тот сквозь аромат дорогих духов почувствовал запах подвальной сырости, а через ткань футболки — ледяной холод пальцев. У самого его лица оказалось голубоватое лицо с красными расширенными зрачками и оскаленными клыками, никак не похожими на пластмассовые, и дамочка, секунду назад такая красивая, стала монстром и просипела:

— Значит, мне ничего не будет? А тебе, мой сладкий?

И она лизнула его в щеку, потом в шею, мечтательно закатив при этом глаза, будто слизывая с торта взбитые сливки:

— Ах, какой сладкий!..

Чувствуя себя так, словно его прижали к глыбе льда, и мгновенно растеряв свой кураж, юнец дернулся, стремясь освободиться, а его приятель, стоявший позади Абигайль и не понявший еще, в чем дело, попытался нанести ей удар тяжелым ботинком под колено. Но ощущение он при этом испытал такое, будто пнул фонарный столб. У него успела еще мелькнуть мысль: «На каратистов нарвались!», но когда она обернулась и он увидел ее лицо — искаженное лицо вампира в обрамлении светлых локонов и сияния голубых сапфиров в ушах и на шее, то невольно отступил, испуганно моргая. Абигайль же безо всяких усилий оторвала от земли того, которого держала за грудки, и бросила его через голову, как пустой мешок, попав при этом в обладателя тяжелых ботинок, сбив его с ног, и те оба покатились по земле, желая только одного — чтобы их больше не трогали.

Фредерик в этот момент схватил за тонкую шейку девицу, которая пыталась бежать, но не успела сделать и двух шагов. Девица выглядела готовой лишиться чувств, и Фредерик старался не слишком сильно сжимать ее горло.

— Зачем Вам, милая, такие дорогие украшения? — прохрипел он ей прямо в остекленевшие от ужаса круглые глаза. — Барышню Вашего возраста украшают не драгоценности, а скромность, в том числе и в одежде. Разгуливая же в таком виде, Вы подвергаете свое прекрасное юное тело большой опасности!

При этих словах он провел свободной рукой по ее боку волнистую линию, давая понять, какой именно опасности она себя подвергает. Когда ледяная ладонь вампира коснулась теплой кожи ноги, девица взвизгнула и задергалась, а последний уцелевший из банды сдавленно крикнул:

— Она несовершеннолетняя!

— Неужели? — Фредерик обернулся, держа трепыхающуюся барышню почти на весу. — Ну, так и быть, пощадим невинность, хотя соблазн велик!

Он отпустил ее, и она осела на мостовую, не в силах удержаться на ногах, и стала отползать в сторону, демонстрируя эти самые ноги, весьма аппетитные. Фредерик послал ей напоследок оскал клыков и рявкнул:

— Очень велик соблазн!

Абигайль взяла его под руку и спросила, указывая на стонущего главаря:

— Вы совсем оторвали ему руку или только вывихнули?

— Надеюсь, что только вывихнул. Крови нет.

— Это хорошо. Мне не хотелось бы калечить их, хотя они и падшие личности.

— Не сошли бы эти падшие личности с ума от испуга. Не перестарались ли мы?

— Ничего. Через несколько дней они перестанут заикаться, а доктор убедит их, что это всего лишь страшный сон. Прекратите свои ночные похождения, молодые люди! — обратилась она наставительно к поверженному воинству. — А Вы, милая, оденьтесь и задумайтесь над своими знакомствами.

Она посмотрела на Фредерика:

— Я возмущена Вами, сударь! Вы лапали эту девицу совершенно недопустимым образом!

— А Вы, сударыня? — парировал он в ответ. — Вы прижимались к этому типу, как истосковавшаяся любовница!

Они обменялись нежными взглядами, улыбнулись друг другу и направились за угол улицы, чтобы там принять образ летучих мышей и поспешить в замок. В обоих крепло предчувствие решающих событий в их жизни.

Ксавьер Людовиг рассказал Доминике о произошедших с ним невероятных событиях все без утайки, в том числе о передаче старику перстня с изумрудом и установившегося вследствие этого необъяснимого телепатического общения. В начале своего повествования, рассказывая о неизвестно откуда взявшейся и сразу показавшейся ему подозрительной тетушке — рыжей и распутной предводительницей вампиров, которой имел несчастье понравиться, он испытал чувство странной и незнакомой доселе неловкости. Он чуть было не ударился в нелепые и ненужные оправдания, что не было никакой романтической истории, никакого флирта, но вовремя опомнился. Доминика слушала молча, не перебивая, и в глазах ее не отразилось ничего похожего на то, что он так опасался увидеть, — того полупрезрительного снисхождения, что может быть примерно выражено словами: «Знаем мы цену этим вашим «честное слово», «ничего такого не было» и «я тут ни при чем»! Ему даже показалось, что ей неинтересно, что она слушает его длинную и путаную историю исключительно из вежливости, поскольку имела неосторожность попросить об этом, тогда он стал избегать подробностей и умалчивать о предположениях и сомнениях, стараясь излагать лишь факты, но она сделала протестующий жест рукой:

— Пожалуйста, граф, не пропускайте деталей, насколько это возможно. Детали очень важны.

И это был единственный раз, когда она перебила его.

Они стояли в большом пустом помещении, бывшем когда-то Большим Танцевальным Залом, на покрытом слоем земли и щебня полу, потому что паркет не сохранился. Сесть было не на что. Сначала было темно, но вскоре в окно заглянула луна, большая и круглая, и заполнила пространство своим голубоватым и неживым, но удивительно ярким светом.

Ксавьер Людовиг ждал и боялся вопросов, и прежде всего вопросов о рыжей вампирше. Но Доминика, помолчав немного, спросила о другом:

— Тот человек, отшельник… Он по-прежнему разговаривает с Вами?

Ксавьер Людовиг покачал головой:

— Честно говоря, я вспомнил о нем, лишь дойдя в моем рассказе до сообщения слуги. В моменты коротких пауз я пытался вызвать его на разговор, спросить, могу ли я упоминать о нем или же этого нельзя делать, но он не ответил. Он всегда отзывался сразу, а иногда начинал разговор первым. Может быть, он не хочет говорить со мной? Я не следовал его советам, может быть, он чувствует себя оскорбленным моим пренебрежением?

— Может быть, он умер?

Ксавьер Людовиг едва не вздрогнул — настолько неожиданным показалось ему подобное предположение. Он оборвал себя на полуслове, потому что едва не воскликнул: «Как посмел?»

Он был близок к отчаянию: «У меня ничего не осталось: титул, состояние, сама жизнь с ее планами и надеждами — я все потерял. Строго говоря, у меня уже нет даже имени. Кто я? Ни вампир, ни человек… А теперь и этот отвергнутый своим Орденом загадочный воин оставил меня. Что бы ему не подождать еще немного…»