Желчный Ангел

Квакила перепрыгнула на край ритуального горшка, положила туда что-то крошечное и, великолепно размахнув крылья, словно птица-феникс, воспарила в небо.

Писатель завороженно уставился на ее очертания на фоне горящего восхода и отметил, что никогда ранее эта воровка не выглядела столь феерично.

Запустив пятерню в горшок, Греков не нащупал там ничего, кроме колючего камешка. Подцепил его двумя пальцами, поднес к глазам, но из-за недостатка освещения ничего не понял.

Вернулся в комнату. С адским ревом, пугая Жюли, вдруг заработал вентилятор. Холодильник на кухне тоже издал звуки жизни.

Греков щелкнул выключателем. Люстра в стиле хайтек белым светом залила пространство. Писатель поднял к светодиодным лампам вороний подарок и застыл, парализованный. Сквозь бриллиантовые грани к нему, словно ступая по волнам, двигалась фигура с расправленными, как у Квакилы, крыльями.

– Ангел, – ахнул Сергей Петрович. – Вернулся… * * *

Утро разгоралось стремительно. День обещал быть самым жарким за последнее столетие. Первые новости вновь начинались со слов «уникальный, рекордный, фантастический».

Греков, отмыв бриллиант в спиртовом растворе, смотрел сквозь него на солнце, словно желая выжечь себе зрачки. Ангел завораживал, волновал, щекотал нервы, подстрекал. Перед глазами стояла юная Маша Перлова со стаканом в трясущихся руках.

Вариантов не было. Сергей Петрович плеснул из кувшина воды в чашку. Положил камень на язык, внимательно изучил напоследок мир за окном: палящее солнце, изнуренные деревья, первые пожелтевшие листья в кронах. И, словно запивая таблетку, сделал три больших глотка.

Разрывался телефон, из телевизора ведущие всех мастей стращали свежими информационными ужасами. Жу смотрела не мигая, боясь пропустить любое движение хозяина, чувствуя себя летописцем на пике исторического фуэте.

Греков сел на диван и схватился за живот. Мучительная боль колючей тюремной проволокой перерезала его органы, плотная тошнота подкатила к горлу: съеденные ночью свиные ребрышки и оливье с колой просились наружу. Он снова был болен – по-детски, неизлечимо, необъяснимо.

Сергей Петрович заплакал. Крупные капли терялись в шерсти запрыгнувшей на колени Жюли.

Вместе со слезами в голове вспыхнула молния. История с Ангелом ожила, выстроилась в логическую линейку, обросла смыслом, начертала героев, наделила их страстями, напитала животворящими соками.

Греков, содрогаясь от озноба, кинулся к компьютеру, уничтожил файл неудавшегося романа и создал новый. Жюли, как и прежде, уместилась на столе, внимательно и с гордостью наблюдая за руками хозяина. Пальцы, теплеющие секунду за секундой, излучающие свет, рождающие сияние, со скоростью дождя, с проворством «Героической» симфонии Бетховена или «Шутки» Баха набирали на клавиатуре слово за словом:

«Ветер от крыла Азраила закрутил песок Сахары в тугую воронку и гигантской плетью соединил небо с землей. Вокруг хлыста вращались разбитые в щепки загоны для скота, разорванные палатки бедуинских поселений, лоскуты ковров и клочья шкур…».

Сделка с восточным ювелиром. Камень с ангелом, управляющий людскими желаниями. Любовь араба к придворной Елизавете. Ее изгнание. Переданный по наследству шифр с бриллиантом. Правнучка, глотающая камень. И, наконец, он сам, ее дальний потомок, носитель кристалла – вопреки законам физики и генетики. Все встало на свои места и срочно просилось на бумагу. Пальцы горели, взгляд пробивал насквозь экран компьютера, стену дома, границу Вселенной…

Телефон не прекращал разрываться, пока наконец Греков, психанув, не поднял трубку.

– Алло, – нервно ответил писатель, – чего тебе? Прости, я очень занят…

– Ребенок родился, – отозвался на том конце связи Мирин голос. – Родился твой ребенок.

– Да, дорогая, да! – закричал Сергей Петрович. – Ты, как всегда, знаешь все наперед! Мой роман, мой самый долгожданный ребенок! Он наконец родился! И я спешу его написать!

Телефон отозвался длинными гудками.

Мира положила трубку, уронив голову в ладони.

«Ты прав, – качалась она из стороны в сторону, словно забытая неваляшка. – Ты прав, Азраил… Этот идиот ничего не должен знать. Все, что он мог дать этому ребенку, он уже дал. Больше от него ни хрена не зависит…» * * *

Маленькая светловолосая Василиса лежала на диване и рассматривала совершенно незнакомый мир. Вадим в агонии покупал ей кроватку и коляску, запасался распашонками и бутылочками, ибо из панического суеверия Маргарита запретила делать это до рождения ребенка. Сама же Марго, счастливая и бессонная, сцеживала молоко из каменной груди.

Девочка была изумительной. С серыми глазами, с ямочкой на нижней губе, с белыми бровками и носиком-кнопочкой. Хирург восхищался каждым ее движением.

– Смотри, какая она умная. Всего несколько дней, а уже фокусирует взгляд. Смотри, как она наблюдает за ладонью!

Вадик водил перед ней левой рукой, и кроха явно следила за черной блестящей печаткой с готическим узором на безымянном пальце.

– Она не просто видит руку, она вычленяет предмет на ней! – ликовал хирург. – Она потрясающе талантлива!

Малышке же было все равно. Счастливое лицо отца, кольцо на его руке, вечно встревоженные брови мамы, яркие красно-желтые пятна в рамке на стене, огромные заплаканные глаза за окном в пушистых, непомерно длинных ресницах…

Лишь со временем каждый предмет обретал контуры и наделялся смыслом. Пятна оказались крестьянами в супрематизме Малевича, папа – блестящим хирургом, мама – талантливым психологом. Глаза за окном – просто хлеставшим по стеклу ночным дождем. А кольцо на папином безымянном – печаткой, сделанной каким-то ювелиром с арабскими корнями… Печатка как печатка. Но ее зачем-то воспел в своем романе смешной белобрысый мужик – друг семьи, писатель. Папа называл его «жутко гениальным», но «слегка невменько».

Перстень же отец до самой смерти носил на пальце, смущенно прикрывая мелкую, ему одному понятную гравировку: «Он существует. Не требуй доказательств».

Январь – апрель 2024 года. Катя Качур

Благодарности

Автор выражает искреннюю благодарность консультантам романа:

– Сергею Евгеньевичу Родникову, врачу-хирургу высшей квалификационной категории, кандидату медицинских наук;

– Александру Васильевичу Ноуру, художнику, ювелиру-мастеру;