Жена мертвеца

Григорий поднял глаза, скосился – весьма выразительно, на полку по-над столом. Демон-сойка сидела там, опасливо косясь на людей большим жёлтым слезящимся глазом. Маленькая – она качалась, зацепившись когтями за край, ворочала рогатой, похожей на мышиную головой, то сжимала, то растягивала тонкие перепончатые крылья. Одно порвано – университетские вороны, должно быть, её догнали и потрепали. Григорий улыбнулся зверушке, сказал тихо и ласково:

– Я вот сейчас у неё спрашиваю. На хрена тебе, маленькая, за-ради чудаков летать, под клювы наших воронов подставляться? У нас семки есть...

– Ах ты!.. – Павел Колычев вспыхнул, лицо его залилось на миг вспышкой алого, дикого гнева.

Трость с рапирой поднялась, стукнула глухо в его руках. Взлетела, как для удара. Тяжёлая деревянная трость. В жёлтых глазах сойки-демона мелькнул дикий, очень человеческий страх. Она забилась, взмахнула крыльями, пытаясь взлететь. Раненое крыло подвернулось, зверушку повело в воздухе, кругом – задев ряды бутылок на полке над окном. Тонкий хрустальный звон, треск и дребезжание разбитого стекла. Потом шипение, клуб чёрного, вонючего дыма и вой. Тяжёлый, низкий, почти слышимый вой. Банка чернил слетела и разбилась о стол, заливая знак куфра. Тот зашипел как живой и забился, разорванные линии загорелись, знак заорал – дико, до звона в ушах.

Григорий рванулся. С места, чувствуя, как спадает вызванный волшебством паралич. На Колычева, тот шатнулся, снова – потянул из трости рапирный клинок. Не успел. Старый Кондрат вдруг оказался прямо позади него, поднял и опустил тяжёлый кулак прямо на затылок бояричу.

В ушах прорезался звонкий голос Катерины, взревел наполовину дохлый демон из знака, страшным, похабным матом прошёлся старый Кондрат, шипя и срывая с себя зачарованную, с вышитым заклинанием рубашку. Григорий ударом ноги разбил чайник, и мышь-демон вылез на свет, сверкнул искрою, тоже ругаясь на всё разом. Шипя и искрясь, злобный – сразу накинулся, расплавил помятый чайник, опалил пламенем восмилучевой знак, разошёлся, принялся метаться по комнате, пепеля и выжигая всё, напоминающее чернокнижие. Сойка испуганно кричала и била крыльями в страхе, судорожно забиваясь в уголок потемней. Бардак улягся где-то спустя полчаса. Когда под бдительным руководством Катерины, огненный мышь пожог и перевёл в пепел всё, что было в кабинете хотя бы немного похоже на чёрную магию.

Судорожно орущего: «Мне положено, кровью клялись», – как потом ехидно перевела Катерина – демона прибили святым крестом, иконой и, для верности, кованными жилецкими сапогами. Потом Кондрат снова ругался, а Григорий стоял посреди кабинета как полный дурак, рылся, искал семечки – накормить и как-то успокоить верещащую в панике сойку. Та забилась в угол и шипела, как маленькая, жалобно и тонко крича.

– Да просто прибейте её. В джеханнаме этой погани много...

– Говорят, это не настоящий джеханнам. И какая бы не была – жалко, – ответил машинально Григорий.

Тут же – обернулся рывком. Узнал голос Павла Колычева, тот очнулся, встал на ноги, даже свой чёрный камзол успел отряхнуть. Разве что морщился жалобно всякий раз, когда из дома доносился азартный огненный треск – мышь-демон металась там, азартно, под руководством Катерины выжигая всё подозрительное.

Григорий подобрался, скосился на Колычева, потом на деда Кондрата и, аккуратно – на лежащий на полу нож. Подкинул его носком сапога, подхватил... И услышал в голове звенящий голос Катерины:

«Не надо».

– С чего это?

«Чернокнижие мы с мышкой все выжгли, а прочее – месть меня, ну может на мгновенье и порадует, а вот только потом придётся на эту рожу до джабраиловой трубы смотреть. Так себе удовольствие, не хочу. И также, до джабраиловой трубы не хочу бояться, что из-за него вы с Варварой поссоритесь».

«Ладно», – согласился Григорий мысленно про себя. Протёр и аккуратно убрал нож за сапог. Повернулся, внимательно посмотрел в глаза Павла Колычева.

Тот начал было что-то говорить, да осёкся, так как Григорий посмотрел на него совсем иначе. Без злости, а холодно, с интересом, как смотрят на крысу, пойманную в мышеловку, но ещё не знающую, что скоро её вытряхнут в бочку с водой.

– Знаете, а ваш отец был прав, приставив к вам Кондрата. Что вы там говорили? Знания, целый мир, который от нас скрыли. Выдающиеся успехи еретиков? Цель оправдывает средства? Но наверное, не сильно так, не до конца вы перед отцом раскрылись. Отец только и лишил вас прав наследования титула? Надеялись, что без Кондрата да с помощью чернокнижия эту часть духовного завещания сможете затерять?

Лицо у Павла перекосило, щёки на пару секунд прихватил нервный тик.

– Не в вашем положении, Григорий, мне хамить. Да, великие знания сгорели в огне, но, в любом случае, я – великий боярин. И то, что вы жилец, за пошибание дочери и сестры великого боярина… Но могу за добровольное сотрудничество…

– Хватит, – сказано было так, что Павел поперхнулся на полуслове и невольно попятился. – Вы дурак, Павел. Дважды дурак. Первый, когда решили, что эта еретическая пакость проложит вам дорогу к титулу. Знания, прогресс, говорите? Лес рубят – щепки летят? Сами такой щепкой не думали оказаться? Если бы отец не погиб, и его, и братьев с сестрой уморить… И не надо мне говорить, что вы готовы расплатиться со мной сестрой. Пока она жива, в любой момент может всплыть посмертная воля вашего отца. Вы не поняли, что живы и не на дыбе до сих пор только из-за неё?

Павел нашёлся не сразу. Довольно долго молчал. Потом заговорил. Пытаясь по-прежнему грозно, но получалось так себе.

– Григорий, вы не в том положении, чтобы угрожать и хамить. Да, знания сгорели, но есть ещё много путей. И вы сами ведёте к тому, чтобы я плюнул на них, и вы просто исчезли…

– Я сказал, вы дважды дурак, Павел. И скажите спасибо Варваре. Хоть и дрянь вы брат, хотя и задумали подлость, но всё равно брат. Поэтому сейчас с вами и разговариваю именно я. Трое. Махбарат, который ищет чернокнижника. Мэтр Бастельеро, который обижен на свой перевёрнутый герб – Теодоро действовал от имени хозяина, значит с его смертью вира за оскорбление переходит на вас. И достопочтенный Юнус-абый, который просто жаждет поквитаться за опозоренную племянницу. Они все знают, что у Теодоро был кто-то ещё, ищут вас. Не знают лишь имени. Так вот, если до утра я не придержу весточку, имя они получат. А дальше вы молиться будете, чтобы махбарат добрался до вас первый. Я даже не знаю, чего вам больше пожелать: чтобы вас медленно живьём обращали в камень, или медленно живьём обдирали кожу, а потом вырезали из ещё живого внутренности. Хотя, может быть, вы предпочитаете дыбу махбарата? Да, пробовать на мне ваши знаки подчинения не советую. Все уже знают про Радко, тревогу поднимут сразу, едва я им покажусь на глаза. А дальше…

Колычев усмехнулся, дёрнул тонкой и аккуратной бородкой – она поднялась, нацелившись было на Григория. Потом опустилась, он дёрнулся, поднимая глаза. Огненный мышонок вылез на полку, фыркнул, уставив на Колычева чёрную бусинку-глаз. Пустил яркую искру, она зашипела, падая на книжный переплёт. Колычев охнул, Григорий погрозил пальцем мышу. Павел махнул рукой и сказал после паузы:

– Ладно, не продолжайте, я понял. Что же, проигрывать тоже надо уметь. Тем более колья с головами, всё равно уберут, а тот указ насчёт моего рода царица очень хочет отменить. Полагаю – воеводство Колымское?

– Ну, или Верхоянское, на ваш вкус. Но лучше Колымское, там немирные чукчи и город в ногайской бухте строить будут, как говорят. Найдётся место. Добровольно, в порядке остро вспыхнувшего желания применить свои познания на пользу Родине и светлейшей Ай-Кайзерин. Только прошение пишите сейчас. Быстрей, я уже слышу шаги на лестнице. И да, кстати, ещё одно.

– Да?

– Кроме Катерины и меня вы со своим колдовством обидели ещё одного человека...

***

«Гришь, а где эта Колыма?» – протяжно и мило прозвенел голос Катерины в ушах.