Жена нелегала
Шрифт:
Данилин заговорил примирительно. Сказал: конечно, качество языка по-прежнему важно, мы не можем им жертвовать. С другой стороны, когда важный материал сдается «с колес», некогда его отшлифовать. Наверно, надо ввести наконец институт субредакторов, литобработчиков, которые умели бы очень быстро и качественно, буквально на лету, редактировать репортерский текст. С другой стороны, нельзя отворачиваться от больших проблем общества, в том числе и психологических. И жанр очерка имеет право на существование. Но надо искать более современные, более привлекательные формы. И помнить о темпах жизни, а значит, писать кратко.
Потом Данилин рискнул пофилософствовать, поговорить о том, что газета — это не просто антология каких-то разнородных заметок и статей. В ней должна царить некая внутренняя гармония.
Данилин не сомневался, что после этого или Калиновский или кто-нибудь еще из «зубров» непременно начнет возражать, говорить о том, что газета Должна не тащиться за обществом, которое само не знает, куда идет и чего хочет, а, наоборот, просвещать и вести за собой. А он, Данилин, должен будет ответить, что в этом рассуждении, конечно, есть большая доля истины, но только сначала надо своего читателя определить и добиться от него согласия на то, чтобы его куда-то вели и просвещали. Время насильственного распространения и подписок по парторганизациям прошло…
А потом непременно полезет защищать молодежь Игорь. А ему опять ответят обозреватели. В итоге спор пойдет кругами, и никто никого ни в чем не убедит. Только градус взаимного раздражения поднимется. А потому Данилин резко свернул дискуссию, переведя разговор на бытовые и организационные дела. Не очень честный прием, но что делать.
Вот в вопросе о том, как быть с парковкой машин и сдавать ли нижние этажи корейцам, тут-то коллектив вдруг предстал единым целым. То есть опять спорили, но лишь об эффективности методов, общность целей не вызывала сомнений.
Только не на летучке бы все это обсуждать…
Поднявшись к себе, Данилин засел читать накопившуюся за неделю корреспонденцию, расписал половину по отделам, вторую отправил в бухаринскую корзинку, потом продиктовал Валентине несколько писем. Подписал кучу распоряжений и наложил тучу резолюций. С удовольствием отметив про себя, что большая практика дает отличные результаты. Как легко стал ему даваться канцелярско-эпистолярный жанр, а ведь поначалу такие испытывал трудности. Сейчас даже странно вспомнить. Вдруг подумал: но, наверно, если в одном месте прибыло, то в другом убыло? То есть, скорее всего, творческое начало убывает — что же еще…
Наконец Валентина, как всегда, с фантастической скоростью расправилась с надиктовками и отправилась домой. Газета затихла, опустела. Данилин дожидался этого момента, чтобы посидеть, подумать в одиночестве, сосредоточиться перед завтрашней беседой с Щелиным. А заодно и копии с английского письма поснимать. Но тут раздался знакомый звук. «Только ее еще сейчас и не хватало!» — с досадой подумал Данилин. На этот раз Ольга действовала по ускоренной программе — секунду скреблась, потом для очистки совести постучала коротко, а затем, не дожидаясь ответа, открыла дверь и вошла в кабинет. Данилин подавил желание отчитать ее и решил просто молчать. И смотреть на нее выразительно, с очевидным вопросом в глазах — дескать, разве не понятно, что работы много у главного?
Ольга по-хозяйски прошла к столу, уселась на стул, глядя на этот раз на Данилина в упор. Он быстро проиграл игру в гляделки и отвел глаза. Спросил:
— Почему ты не в Праге?
— Гавел занят. Освободится через три недели, вот тогда и поеду.
Данилин демонстративно замолчал, уткнулся в недочитанную статью Макаревича, которая вызывала какие-то вопросы у Игоря. И чего сомневаться! Ничего тут чреватого судебными осложнениями нет. Если политики какие-то обидятся — то что уж
поделаешь! Макаревич имеет право говорить, что думает. Вне зависимости от того, прав он или нет. Ведь в этом весь смысл! А вот мы подвергать его мысли цензуре права не имеем, даже если нам что-то в них не нравится.Читать было интересно, потому что написано было пусть без особых прикрас, но искренне. И Данилин даже увлекся чуть-чуть, настолько, что уже на самом деле забыл про Ольгу, пока не услышал какой-то странный звук, идущий от дивана у журнального столика.
Посмотрел — и оторопел. Ольга лежала на диване, скинув юбку, вся изогнувшись своим изумительным гибким телом.
— Что, что ты делаешь! — воскликнул Данилин.
Вместо ответа Ольга потянулась, точно кошка.
Скинула еще и туфли, и кофточку. Он смотрел на ее великолепный плоский живот, который сам когда-то объявил, в порыве восторга, самым красивым животом на свете, и не мог оторваться.
Наконец опомнился, бросился к двери кабинета, запер ее.
— Оля, — сказал он от двери, — ну зачем? Ну, я виноват перед тобой, да. Знал бы как искупить, сделал бы это. Но не знаю. Но так вот тоже невозможно. Друг друга мучить. Нам надо вместе работать и остаться товарищами, если получится, даже друзьями.
— Ну, последний раз, — сказала Ольга жалобно. — На прощание.
Но Данилин прекрасно помнил, чем кончился прошлый «последний раз». Он уехал в Питер в командировку, интервьюировать Собчака, и, вернувшись ночевать в «Асторию», с изумлением обнаружил у себя в номере, прямо в постели, Ольгу. Как она туда проникла, осталось загадкой. Хотя понятно как — за немаленькую взятку, надо думать. Дело было позднее, Ольга упиралась, кричала, что ей ночевать негде, неужели он выгонит ее на улицу? Дело шло к скандалу, и Данилин уже собирался спать в кресле, оставив Ольге кровать, когда она все-таки уговорила его на этот самый «последний раз». Дескать, давай вспомним все, что было между нами, попрощаемся и вообще, почему не получить удовольствие. А возвратившись в Москву, немедленно позвонила Татьяне и, смакуя, пересказала ей все подробности той ночи. Что, собственно, и отбросило его уже начавшееся было примирение с женой на нулевой уровень. Ольга потом что-то бормотала, извинялась перед Данилиным, говорила: я не планировала этого, но на меня что-то нашло, приступ какой-то нервный. Как представила себе, что ты теперь со своей вислозадой… Не удержалась, позвонила. Прости.
Данилину тогда хотелось наорать на нее страшно, даже, может, пощечину дать. Но сдержался — сам во всем виноват. Теперь терпи. И начинай с женой все сначала.
— Знаю я эти «последние разы». Помню, чем кончаются, — сказал Данилин, стараясь не смотреть на Ольгу.
Это было как у Гоголя. Предупреждали Хому Брута, что нельзя смотреть на Вия, но нет, он не удержался, посмотрел. С известным результатом.
Вот и Данилин тоже не сдержался и взглянул на Ольгу. А та лежала теперь уже совсем голая, и твердые крупные соски торжествующе смотрели на Данилина. Потом она перевернулась на колени так, чтобы он видел и круглую попку, и безупречные длинные ноги — знала, что это зрелище он когда-то находил особенно завораживающим. Смотрела на него из-под руки странным, пьяным взглядом. Потом зашептала что-то горячо.
— Что, что ты говоришь? — заволновался Данилин. Ему показалось, или?..
Ольга сказала громче, срывающимся хриплым голосом:
— Выеби меня!
Данилин пошатнулся. Он не употреблял мата. Вернее, почти не употреблял. Считал: табу для того и существует, чтобы нарушать его только в самых крайних, невозможных ситуациях. Например, когда рядом с ним в Кабуле разорвалась мина и взрывной волной его слегка трахнуло о стенку, то у него вырвалось самое классическое ругательство русского языка. Или когда в здание «Вестей» ворвались омоновцы и устроили маски-шоу. Тогда тоже. Но такие случаи в жизни Данилина можно было по пальцам пересчитать. И каждый раз это происходило как бы помимо его воли. Он совершенно не понимал матерщинников, даже жалел их, считал, что постоянное употребление табуированных слов — это симптом, показывающий, что с человеком не все в порядке, есть какие-то глубинные проблемы. Потому что бессмыслица какая-то: слова эти от постоянного употребления утрачивают всякую силу… Зачем они тогда?