Женитьба Лоти

До деревни Матавери, где жила родня Таимахи, отсюда очень далеко.

Татари дал мне в проводники своего сына Тауиро, и мы с ним пошли по едва приметной тропке под чудесным сводом пальм и панданусов.

По пути нам попадались лесные деревеньки – там туземцы, как обычно сосредоточенные и неподвижные, сидели в тени и невидяще смотрели на нас. Навстречу выходили юные смеющиеся девушки, предлагая вскрытые кокосы и холодную воду.

На полпути мы остановились в деревне Техароа у старого вождя Таирапы. Этот степенный седовласый старик приветствовал нас, опираясь на плечо прелестной девочки.

Некогда он состоял при дворе Луи-Филиппа. [91] Он вспоминал, что видел там, что его поразило, – так старый чоктав [92] рассказывал натчезам [93] про свое посещение двора Короля-Солнца. [94]

XIV

Часа в три пополудни я попрощался с Таирапой и двинулся дальше.

По песчаным тропинкам мы шли еще около часа. Тауиро объяснил мне, что эти земли принадлежат королеве Таити Помаре.

91

Луи-Филипп (1773–1850) – сын Филиппа Орлеанского, брата казненного Людовика XVI, французский король в 1830–1848 гг.

92

Чоктавы (чокто) – племя североамериканских индейцев, населявшее (во время первых контактов с белыми) центральные и южные районы современного штата Миссисипи.

93

Натчи (натчезы) – племя североамериканских индейцев, жившее в низовьях реки Миссисипи.

94

Король-Солнце – прозвище, данное французскому королю Людовику XIV (1638–1715).

И вот перед нами чудесная бухта в окружении множества пальм, качающихся на ветру.

Под этими гигантскими деревьями ощущаешь свою ничтожность – ты вроде букашки в высоком тростнике. Хрупкие стволы пальм однообразно пепельны – под цвет здешней почвы. Иногда лишь панданус или цветущий олеандр ярким пятном выделяются на фоне этой колоннады. Голая земля усыпана обломками кораллов, сухими веерами опавших пальмовых листьев… Темно-синие волны набегали на белоснежный коралловый пляж. Вдали, полускрытый дымкой, таял под ярким тропическим солнцем великолепный Таити.

Ветер гудел в пальмовой роще, как в гигантском органе; печальные звуки наполняли душу необыкновенными образами и тревожными мыслями. Я вспоминал об умершем брате, о детстве… Не затем ли я оказался здесь, чтобы воскресить эту память, оживить ее?..

XV

– Вот родственники Таимахи, – показал Тауиро на группу туземцев. – Там должен находиться мальчик, которого ты ищешь, и его бабка Хапото.

Под пальмами сидело несколько женщин и детей; их силуэты чернели на фоне фосфоресцирующего океана.

С бьющимся сердцем я направился к ним: неужели я сейчас увижу незнакомого, но уже любимого мальчика, своего дорогого племенника, конечно, дикаря, но одной крови со мной.

– Это Лоти! – представил меня Тауиро старой женщине. – А это Хапото, мать Таимахи.

Старуха протянула мне сухую татуированную руку.

– А вот и Таамари, – указал он на мальчика, сидевшего у ее ног.

Любовно обняв сына Руери, я стал вглядываться в него, пытаясь угадать черты своего брата. Мальчик был прелестен, но круглое его личико напоминало лицо Таимахи – те же черные бархатные глаза.

И еще вот что меня смутило. Я рассчитывал увидеть тринадцатилетнего подростка с проницательными глазами Джорджа. В этих краях быстро растут и растения и люди. Увы! Таамари был слишком мал для такого возраста. Тут-то и закралось в мое сердце горькое сомнение…

XVI

Узнать дату рождения Таамари оказалось невозможным – от женщин я ничего не добился. Там, среди вечного лета, не замечают смены времени года, а поэтому время считать не принято.

– Послушай, – сообщила мне Хапото, – мы передали вождю записи о рождении детей. Они хранятся в общественном доме деревни.

Я попросил одну из девушек принести мне эти записи; она пообещала вернуться через пару часов.

В этой местности было нечто грозно-величественное. Ничего подобного полинезийским пейзажам не найти в Европе. Это сияние и эта печаль созданы для душ, непохожих на наши.

В темном ясном небе вздымались горные пики. Вдоль большого полукружья бухты колыхались тонкие стволы пальм. Все это пронизывали искры ослепительного тропического света. Свежий морской ветер ерошил опавшие листья: глухо рокотал океан; шуршал под мерным наплывом волн коралловый песок…

Здешние жители отличались от таитянских – они казались более дикими и угрюмыми.

Частые путешествия притупляют воображение: привыкаешь ко всему – и к диковинным пейзажам, и к лицам самым необычным. Но бывают мгновения, когда, будто очнувшись, поражаешься, как все странно кругом…

Я глазел на туземцев, будто впервые их увидал: впервые меня так потрясло коренное различие наших обликов, чувств и мироощущений. И одет я был, как они, и понимал их речь, и все же был не менее одинок, чем на необитаемом острове.

Я особенно остро осознал тяжкую непреодолимость расстояния до моего родного уголка, бескрайность водного пространства и глубину своего одиночества…

Я подозвал к себе Таамари; он запросто положил свою головку ко мне на колени. Я же думал о своем брате, уснувшем вечным сном в морских глубинах у далекого бенгальского берега. Этот смуглый мальчик – сын Джорджа; по воле Божьей наш род продолжился на этих дикарских островах…

Хапото предложила:

– Пойди в мой дом, Лоти, отдохни! Я живу на соседнем пляже, шагах в пятистах отсюда. Там сейчас мой сын Техаро. Договорись с ним, как повезешь мальчика, если решишь забрать его.

XVII

Дом старой Хапото стоял в нескольких шагах от водной кромки; обычный полинезийский дом на фундаменте из древних черных валунов, с решетчатыми стенами и панданусов ой крышей, на которой гнездились скорпионы и сороконожки. Толстые деревянные колоды поддерживали ложа в античном духе с занавесями из вытянутой и размятой шелковичной коры. Мебель состояла из грубо сколоченного стола. На столе лежала таитянская Библия – знак, что в этой бедной хибаре чтилась вера Христова.

Техаро, брат Таимахи, симпатичный молодой человек лет двадцати пяти с добрым лицом, помнил моего брата, любил и уважал его и меня встретил радостно.

В его распоряжении была лодка вождя. Как только позволит погода, он отвезет меня на Таити.

Я предупредил, что привык к местной пище и с меня будет довольно плодов хлебного дерева и фруктов. Но старая Хапото распорядилась устроить большой пир в мою честь. Ради этого поймали и ощипали нескольких кур, чтобы испечь их на костре с плодами хлебного дерева.