Женщины

докладывает что-то; без азарта

играют в карты позади меня

два молодых сержанта, как и я,

153

недавно только прибывших из школы

сержантской, получивших, как и я,

по отделенью молодых ребят,

которые, так скажем, невеселым

согбенны делом: «Воинский Устав»

зубрят они. Вдруг входит в класс дежурный

по этажу – высокий и фактурный

украинец Микола – робко встав

в дверях, он обращается к сержанту

как должно рядовому и курсанту

154

и объясняет, что его послал

товарищ лейтенант, который хочет

сержанта Филипенко видеть. Прочат

друзья мне взбучку, я скорее встал

и поспешил явиться к офицеру.

Едва вошел я в комнату, где он

сидел на табурете за столом,

как понял все и стал буквально серым

лицом, ведь то, что мать моя больна

неизлечимо – уж как месяц знал.

155

Мне лейтенант дал в руки телеграмму,

со мною, рядом стоя, помолчал,

похлопал по плечу, потом обнял,

а я в мозгу все видел свою маму

живой и, оглушенный горем, в столп

как будто соляной вмиг обратился.

Во мне все помертвело… Но решился

вопрос с отправкой быстро – среди толп

гражданских уже к вечеру в шинели

ходил я с чемоданчиком и еле

156

дождался самолета, чтоб быстрей

вернуться в Симферополь… Две детали

запомнил я, которыми едва ли

закрою тему, но хочу скорей

ее закрыть… Когда уж на площадке

я оказался лестничной своей,

из лифта выйдя, тут же, у дверей

увидел крышку гроба, и остатки

неведенья рассеялись: в упор

я видел смерти беспощадный взор…

157

Вторая же деталь имела место

на кладбище, когда уже мы гроб

землею забросали… Я тер лоб

возле автобуса, оглохший от оркестра,

с раздавленными чувствами, и тут

я стал искать мать средь толпы бредущих

к автобусам… искал среди живущих

ее я, может, меньше двух секунд, -

хотелось знать, в какой автобус сядет

она… Ничто, наверно, не изгладит

158

воспоминанья этого… Но вот

похоронил я мать и две недели

еще был дома. Вот тогда без цели

шатался я средь городских красот

и встретил Ладу… Помню изумленье

свое, когда увидел ее, - в ней

добавилось порочности, верней,

вульгарность появилась в поведенье

ее, хотя ничем она себя

не уронила, стоя средь ребят,

159

ее приятелей, когда мы две минуты

с ней поболтали. Было лишь в глазах

какое-то паденье, на щеках

излишек макияжа, да надутый

и бледный вид… Я было ощутил

свою причастность к этой перемене

таинственной и худшей: это тени

у глаз ее… Ведь я ее любил

и ей давал надежду на взаимность,

но, может быть, все это только мнимость,

160

и я не причинил страданья ей,

не я причиной этой перемене…

Но было в нашей встрече, в этой сцене

коротенькой, какой-то, ей же ей,

если не перст судьбы, то что-то рядом.

Как будто что-то мы еще могли

исправить с ней, когда бы сберегли

на время отношенья, но для взгляда

такого мне понадобилось лет

пятнадцать, чтоб однажды я, поэт,

161

ее случайно встретив у театра

и восхитившись прежней красотой

ее, ее ухоженностью, той

женственностью, коей Клеопатра

блистала, говорят, сумел понять

что потерял на самом деле, «чайник»,

застенчивый, задумчивый молчальник

с нечистой совестью… Я рад был увидать,

однако, средь толпы провинциальной

такой роскошный, говоря брутально,

162

природы экземпляр… Ну а тогда,

когда мне было только девятнадцать,

я не решился даже попытаться

прелестной завладеть… Я не в ладах

с самим собой был… Помню, что я даже

о смерти матери ей не сказал, хотя

сказал, что в отпуску… И все шутя

с ней говорил, так что потом от лажи

веселья нарочитого плевал

в досаде на асфальт и горевал…

X. ОЛЯ, ЖЕНА СТАРЛЕЯ

163

Но что же, раз уж мы перескочили

через два года и из школьных стен

попали в армию с читателем, то с тем

и примиримся, ибо научили

меня те дни и месяцы, пока

пишу сей труд, не обольщаться сильно

сим сочиненьем, ибо не обильно

здесь вдохновенье, и порой строка

давалась мне с трудом… И все ж порою

я упивался этою игрою

164

фантазии и формы… Но всему

свои пределы… Армией закончим

мы свои записи… Там тоже, между прочим,

меня настиг любезный мне Амур

своей стрелой. Хоть первые полгода

в «учебке» я настолько уставал

морально и физически, что стал

непробиваем для любви, природа

моя мне изменила: перед сном

я думал лишь о сне, не о другом…

165