Женщины
Шрифт:
Но через год иль даже меньше снова
я был влюблен. Теперь уже в жену
начальника погранзаставы. Льну
душой к воспоминаньям тем, и повод
хороший есть припомнить время то.
Итак, высокогорная застава
в Армении. Я, пограничник бравый,
в руках держу колун и на плато
смотрю в дали, в низине, что покрыто
снегами, и, как кажется, забыто
166
людьми и Богом навсегда.
меня блистают горы белизною,
так что глаза мне режет, и одною
я мыслью удручен: вот это юг!
В такой глуши служить мне больше года!
И время, как назло, здесь не течет,
а замерло как будто бы. Как год
мне здесь прожить, когда я жду прихода
сегодняшнего вечера с трудом,
когда и час, что я здесь колуном
167
махаю, бесконечно длится… Рядом
два молодых бойца пилой одной
двуручною пытаются бревно
на части распилить, им тоже надо
перекурить, и вот мы достаем
по сигаретке и садимся дружно
на влажное бревно. Сегодня нужно
нам заготовить дров – мы хлеб печем
здесь, на заставе, сами в печке старой
раз в три или в четыре дня. Опара
168
уже на кухне всходит. Повар там
хозяйничает, к ужину готовясь.
Мы курим и болтаем. Мы по пояс
уже разделись, ибо солнце так
печет, что просто жарко. На снегу я
не загорал доселе никогда,
но стоит солнцу скрыться, где гряда
покатых гор, как ледяной подует
слегка иль посильнее ветер, и
морозный воздух выдубит внутри
169
нам члены… Вот такая у погоды
особенность в горах. Но мы сидим,
подставив солнцу плечи, и глядим
на дым над банею, что из трубы уходит
как по линейке вертикально вверх.
Сегодня будет баня – то-то радость.
Ну что ж, передохнули, вроде, малость,
пора работать. Яркий свет померк,
все стало матовым – то маленькая тучка
закрыла солнце. Дров промерзших кучка
170
еще пока не слишком велика.
Едва я встал, как увидал навстречу
идущую в накинутой на плечи
шикарной шубе желтой, из зверька
какого-то, жену старлея. Надо ж,
начальнику заставы повезло
с женою как! Я замер и без слов
смотрел на Олю, словно видел ландыш
среди снегов. Еще она в руке
несла большой и фирменный пакет.
171
Она шла в баню первой. По дорожке
натоптанной, в двух метрах от меня
она прошла, и щеки от огня
душевного зарделись, лишь немножко
я удержал свой
взгляд на голубыхее глазах, которые ответно
на мне остановились и заметно
смягчились от улыбки. Для любых
парней такая девушка награда,
а мне тогда довольно было взгляда
172
такой красавицы, чтоб сердце оживить
любовью и как будто бы при деле
вновь оказаться, то есть жизнь без цели
закончилась, и мысленно служить
я буду ей теперь, прекрасной Оле.
Ей было двадцать два всего, она
была москвичкой, в ней была видна
порода и, конечно же, для роли
прекрасной дамы сердца в самый раз
жена старлея подходила. Глаз
173
мой увлажняется, когда припоминаю
моменты отношений наших – так,
во всяком случае, казалось мне – чудак
я был влюбленный или, уж не знаю,
действительно она была ко мне
неравнодушна, - но порою нежность
в глазах ее светилась, принадлежность
которой к той сердечной глубине
мысль направляла, где родятся чувства
чистейшие, живые, без искусства.
174
Не хвастаюсь, о нет, быть может, ей
во мне лишь нравилась невинность, что светилась
в моих глазах, но мне тогда открылась
цель жизни новая, и много-много дней
служил я ради Ольги. В ее лике
слились в одно и родина, и долг,
и идеал, и, в службе видя толк
возвышенный, я иногда на пике
духовном представлял, как отдаю
за Ольгу жизнь с оружием, в бою,
175
жизнь отдаю, но все-таки не гибну…
И, видя подвиг мой ради нее,
она мне свое сердце отдает
и тело… Я, наверно, не воздвигну
уже тот пьедестал в моей душе
для женщины, который был когда-то
в дни юности. Теперь все проще. Взгляды
меняются, не юноша уже,
но муж я, но, однако, в моем сердце
в святилище всегда открыты дверцы…
176
Вот только лишь не надо там топтать
и гадить… Но продолжу свою повесть.
Итак, любовь, питающая совесть,
меня учила долг свой понимать
пред родиной, и я служил неплохо,
замечу вам… Порой конфликтовал
в нарядах с теми, кто лишь сачковал
и беспробудно спал… И все ж эпоха
тогда была иной: мои друзья
долг понимали так же, как и я.
XI. ПЕРВЫЙ СНЕГ
177
Но закругляться надо бы, читатель.