Жиголо

– О, какое счастье, а я думала, что мужик у нас перевелся, призналась Верочка, плавающая в смятых простынях, как в волнах, и фальшиво напела, наваливаясь грудью на меня: - "Ах, Вера-Верочка, какая девочка! Какая девочка, аж не в терпеж! Пока есть денюжки, хрусты-червончики, бери её и делай что хошь!"

– Намек понял, - сказал я.

...Потом наступило новое утро - измученная бесконечными оргазмами прелестница спала как убитая. На распухших губах блажила счастливая улыбка. Молодая крепкая грудь напоминала шатры летнего шапито. Я прикрыл простыней умаянное красивое тело, облитое сперматозоидной глазурью и ушел. Причин оставаться у меня не было. Я узнал все, что хотел узнать. Узнал в те короткие минуты роздыха, когда мы на кухоньке пополняли свой, скажем так, энергетический боезапас. По словам доверчивой Верочки, её шефиня убыла в город контрастов Нью-Йорк с Эдиком Житковичем. Каким ещё таким Эдиком, насторожился я. Любовником, рассмеялась девушка, и поведала курьезную love story, когда она вечерком, вернувшись по пустяку, услышала, а затем и углядела через замочную скважину свою суровую начальницу в классической позе миссионерки, возлежащей на рабочем столе.

– И на кнопке, - сказал я.

– Что?

– Прости, это я так, - проговорил, вспомнив прекрасное прошлое, когда мой друг был жив, он был боек и весел, мой товарищ, и шутил, помнится, о канцелярской кнопке. Жаль, что теперь не услышу его глуповатых шуточек.
– И что, милая, там был Эдик?

И не только был, но и активно функционировал меж лебяжьих ляжек госпожи Пехиловой. Любовники были так увлечены добычей судорожного счастья, что не обращали внимания на окружающий мир и всевидящее око любопытной Верочки.

– А подсматривать нехорошо, - заметил я.
– Должно быть, Житкович писаный красавец?

– Куда там?
– махнула рукой.
– Потертый пиджак. Лысоватенький такой и с брюшком, бр-р-р!
– И предложила.
– Давай выпьем за нас, Димочка, и забудем их, козлов!..

– За тебя, баловницу, - поднял бокал с шампанским; и, когда выпил, поймал губами кофейный по цвету сосок обнаженной и безупречной груди.
– У, сладенький какой!

– Ой!

– Что с тобой?

– Влюблена!

– И покой нам только снится!..

– Ага!

И тем не менее уснула - уснула, когда в окно глянуло сонное и поэтому малопривлекательное лико нового дня. В сером свете этого нового денечка я обнаружил записную книжку любвеобильного секретаря "Russia cosmetic" и одолжил записи на неопределенное время.

Ситуация усложнялась: такое впечатление, что помимо импортных Хубаровых, в парфюмерном бизнесе задействован некто наш Эдуард Житкович, имеющий право сажать исполнительного директора фирмы голой попкой на холодную и колкую канцелярскую кнопку. А такое положение вещей весьма подозрительно. Не является ли наш Эдик представителем российской ОПГ организованной преступной группировки? Или он честный предприниматель, исправно пополняющий государственную казну? Будем разбираться с потертым гражданином, дилетантом в вопросах любви. Дилетантом, поскольку, подозреваю, г-н Житкович, помимо возможных организаторских способностей, не способен на феерическую фантазию в активные минуты, когда сияющая от сладострастия душа парит над вселенной, как херувимчик в молочных облаках.

Признаюсь, мне в этом смысле повезло. Еще до армии познакомился с фантазеркой, о которой вспомнил во время встречи с опытным жиголо Виктор`ом. Она была старше меня на вечность - на семь лет. Оригиналка постель не признавала принципиально. Она любила любить там, где ни одному более менее здравому... Словом, она трахалась в переходах метро в час ночи, в переполненных автобусах в час пик, в тамбурах конвульсивных электричек в час Ч.; елозила на гранитных памятниках Ленину, в багажниках малолитражек, на деревьях, в вольере бегемота, в реанимационных отделениях; оргазмила в ресторанах, на берегу моря, в море, в дырявых лодках спасателей; егозила на телевизорах, на подъемных кранах, в скоростных лифтах, в театрах во время премьеры; пихалась в редакциях модных журналов и книгоиздательств, на вернисажах, у кремлевской стены и так далее. Короче говоря, когда она, чуда, потребовала от меня fuck на чугунном лафете Царь-пушки, или, если это затруднительно, то внутри Царь-колокола, я понял, что на этом наши отношения, к сожалению, заканчиваются. Однако надо отдать должное сумасбродке - ей удалось стащить с моих глаз розовые очки, и теперь вижу мир таким, какой он есть.

Именно эти простые черно-белые краски господствуют в утреннем городе. Он просыпается, как человек восстает из глубокого омута похмелья. Туман размывает дома, улицы и лица ещё редких прохожих, шаркающих в смиренной тишине на заклание новому дню. Что он несет? Надеюсь, это будет не последний мой денек? Причин для беспокойства пока нет. Я только-только начинаю марш-бросок, будто нахожусь в дребезжащем брюхе самолета, створки люка которого медленно приоткрываются...

Меня не страшит мерцающая опасностью бездна, даже в ней можно выжить тому, кто научен действовать в экстремальных условиях. Моему другу не повезло, он слишком любил себя, и поэтому погиб. И теперь живые вынуждены будут его хоронить. Мамин любил, чтобы вокруг его клубилась толпа зевак, такая у него была слабость к эффектным жестам.

Я возвращаюсь домой - старенький будильник утверждает: семь часов, сержант. Падаю в койку, нечаянно вспоминая армейские будни и ночи. Там было проще, следует признать. Наши молодые жизни во время учений командованием закладывались в "процент смерти", и мы об этом знали. А здесь, на гражданке? Мирная бессмысленная бойня, к ней все скоренько привыкли. И верно: пускать друг другу кровушку надо, это самое простое средство для повышения жизнерадостного восприятия действительности всем населением.

Я уснул - и снился мне сон: я иду по улице, на улице - лица людей; лица приговоренных к смерти. Я иду по улице; у меня тоже лицо приговоренного к смерти, но я улыбаюсь солнцу. Я иду и вижу на перекрестке бронетранспортер, рядом с ним солдаты в пятнистой форме. У бойцов вместо глаз - бельма, но, кажется, они меня хорошо видят?

– Эй ты, - ор офицера.
– Стоять! Руки вверх!

Вояки толкают меня на бронь боевой машины. Бронь тепла от солнца как крыша. В детстве я любил сидеть на летней крыше и глазеть в небо, свободное от облаков.

– Почему лыбишься, стервец!
– орет офицер, ярясь лицом похожим на его же бритое колено.
– Власть народа не уважаешь! Мы из тебя... душу вон... И ногой пинает бронетранспортер, который от удара неожиданно трещит так, точно боевая машина из фанеры...

И я просыпаюсь от звука - звука странного и неприятного. Такое впечатление, что дурная сила ломится в дверь. Впрочем, так оно и было. Удивившись, успел выглянуть в окно: казалось, московский дворик и панельный пыльный дом окружен основательным ОБСДОНом. В чем дело? Что за кошмарное явление в наши такие демократические времена? Где Катенька и который час? Сестры, слава богу, не было, а время - полдень. Зевая, поспешил к дощатой входной двери. Сон в руку? И меня хотят взять в оборот ратоборцы репрессивного механизма? Подозреваю, что младшенький Мамин так и не убыл к своим дорогим бабушкам.

– Кто там?
– пошутил, поймав паузу между ударами, как миг удачи.

Мне ответили на языке мне хорошо знакомом - знакомом энергичными лингвистическими оборотами. Замок всхлипнул - брызнула сухая щепа. Я успел вывернуть ключ и сделать шаг в сторону - в боковой коридорчик. Три бойца в панцирных бронежилетах неловко и сумчато завалились в прихожую. Если была на то нешуточная нужда, то нейтрализовать мешковатых ментяг не составило бы труда - мне. Но зачем торопить события и нарушать УК РФ? Всегда найдется место подвигу.

– Стоять, - приказал человек в гражданском мятом и дешевом костюме, появившейся вслед за передовым отрядом.
– Жигунов?
– Я обратил внимание на его туфли.
– Почему не открывал?
– Башмаки были на модной, но дамской подошве.
– У тебя, сукин сын, большие неприятности.
– И взвизгнул.
– Руки вверх, сволочь, я сказал!..

– Да пошел ты, - проговорил я, отступая на кухоньку перед пляшущими моноклями стволов автоматического оружия.
– На каком основании?

– Поговори у меня, стервец, - заорал человек в гражданском.
– мы из тебя душу...