Жиголо

– Так о каком трупе речь?
– появилась Александра с банным полотенцем и, чуть поморщившись, сказала: - Все же я тебя пополоскаю...

– Как енот-полоскун полощет рака, - вспомнил зоологический мир, чтобы очистить его от песочка, а потом слопать за милую душу, да?

– Ага, - радостно ответили мне и облизнулись

Вот за что люблю дам, так за их непосредственность. Хотя, как известно, женщины делятся на дам и не дам. В первом случае, они дают сразу, а потом берут все, включая и святую душу, во-втором - тоже самое, но с играми в собственную святость.

– Живым я отсюда, кажется, не выйду, - вздохнул, переступая порожек ванной комнаты.

– Не бойся, выйдешь, - засмеялась Александра.
– Давай-давай, не стесняйся.
– Открыла кран, тиснула в руки флакон с пеной и под шум воды вышла вон: - Ныряй, я сейчас...

Ванная комната походила на монументальное произведение искусства, созданное по индивидуальному заказу. Даже не верилось, что такое можно пристроить в панельном доме. Мрамор черный-мрамор белый, позолота ручек, огромное зеркало и главное: похожее на морскую шлюпку "джакузи" со всеми удобствами для помыва. Унитаз цвета "глотка нового дня" (это я про кофе) напоминал царский престол, на который было страшно сесть.

Я почесал затылок: что делать? Оскорблять такую красоту своим ароматным телом? Однако делать нечего - корытце ванны заполнялось озерной, казалось, водой. Вылил туда содержимое флакона и, стащив трусы, заступил в шлюпку "джакузи", в которой задымилась пена. Эх-ма! Жизнь наша! Омоем тело и душу, чтобы после грешить, не так ли, сержант?

В теплой воде почувствовала себя, как космонавт в невесомости: было легко и приятно. Как мало надо для счастья - плыть в озерном пространстве нашего неустойчивого бытия и ни о чем не думать. И о чем можно думать, если находишься в полной безопасности. Так, наверное, чувствует себя ребенок в юрте маминой утробы. Хорош-ш-шо!

– Не уснул, - вошла Александра с подносом в руках.
– Коньячку для душевного уюта?

– Можно, - и поднял маленький бокал, на донышке коего плескалась жидкость, настоянная на французских холеных клопиках, о которых я и сказал.

– Какие ещё клопики, - возмутилась гостеприимная хозяйка, - коньячок на родных мухомориках.

– Ну, тогда другое дело, - притворно успокоился я и произнес тост. За твои глаза, похожие на карельские озера.

– Нет, - не согласилась, - у меня глаза, как патовый лед айсбергов.

– Как это?

– Айсберг таит, да?

– Так.

– А внутри него хранится этот патовый лед - синий-синий...

– Ну?

– Что ну?
– передразнила.
– Красиво же.

– Не знаю, - пожал плечами, - не видел. А карельские озера видел.

– Ах ты, противный, - и шлепнула ладонью по воде.

– Может лучше выпьем, - вскричал, отплевываясь от мыльных брызг, - ... и что-нибудь, кроме шампуня!

– А-а-а, - махнула рукой прекрасная женщина.
– Гуляй, рванина!

Из воздуха возникла бутылка коньяка с этикеткой, на которой горбились хребты араратских гор - и праздник любви начался.

После активного возлияния границы реального мира начали терять строгие линии. Было такое впечатление, что мы, находясь в полузатопленной шлюпке, переплываем в другое измерение, где не существует таких земных понятий, как высота, длина и ширина. В этом смысле новая среда обитания была подвижна: её полагаемые рубежи напоминали искрящуюся неустойчивую субстанцию, которую можно свободно пройти насквозь, чтобы в свою очередь...

– Я сейчас взлечу, Дима, - чувствовал под руками вибрирующее от смеха обнаженное и крепкое тело новой женщины.

– Полетим, - требовал я, - но вместе.

– Конечно, вместе.

– Но я пока не могу, - признался.

– Почему?

– Это... буй... мешает.

– Какой буй?

– Какой-какой, - смеялся, - обыкновенный такой буй.

Когда Александра таки вникла о чем я, то, хохотнув, нырнула в мутные от пены воды, словно не веря мне до конца. Она ещё не знала, что я не вру, если это делаю, то в крайних случаях. А зачем лгать той, которая нравится глазами с льдинками?

Я почувствовал, что предмет, препятствующий моему взлету к неизведанным мирам, исследуют самым тщательным образом. Так, должно быть, любознательные ученые из экспедиции Ж.
– Ж. Кусто изучают фауну и флору Тихого океана.

– Ух!
– вынырнула пытливая женщина из глубоководной бездны "джакузи".
– Какой там буй!
– Воскликнула.
– Там атомная подводная лодка Щ-29!

– Щ-29?
– удивился я.
– Как интересно.

– Ну точно!
– потекшая тушь окаймила её глаза и моя будущая женщина смахивала на сказочную экзальтированную принцессу.

– А что такое у нас "Щ"?
– валял дурака.

– "Щедрый", - хохотала.

– С ума сойти, - губами обследовал женскую грудь, она была скользкой и напоминала плотные мячики с двумя ниппелями сосок.
– А двадцать девять?

– Сам догадайся!

Смеясь, мы посмотрели друга на друга и прекрасно поняли...

– Не пора ли субмарине войти в гавань, - предложила Александра.

– А почему бы и нет, капитан, - не противилась команда Щ-29.

Словом, случилось то, что случилось. Почти так, как поется в модных песенках: "Каждый хочет любить, и солдат и моряк. Каждый хочет иметь..." или "... и в гавань входили корабли", и их встречали декоративными взрывами петард и праздничными здравицами.

После благополучного завершения торжеств на воде, над и под ней они продолжились на суше - правда, после короткого отдыха.

– Может, бой хочет бай?
– поинтересовалась женщина, когда мы оказались в спальне, освещенной напольным светильником, похожим на яйцо динозавра.

– Я хочу, - обнял её за плечи, - тебя.

– Дай перевести дух, хуанито, - прилегла на мою грудь и внимательно взглянула.

– Что, родная?

– Лю-бу-юсь, - проговорила по слогам.
– Какой ты красивенький, уточнила, - у меня.

– Дурочка, - застеснялся.
– Какой есть.
– И отшутился: - Пацан как пацан.

– Пацан, а я...
– запнулась, - тетка.

– У меня никогда не было такой великолепной тетки, - и притянул её лицо к своему, - с глазами патового льда.

– Правда?

Я рассмеялся: поначалу все женщины кажутся такими недоступными, как кордельерские скалы, а когда они, прекрасная половина человечества, покорены, то происходит некое странное превращение: становятся чересчур доверчивыми и частенько глупенькими. Александра замахнулась, мол, как дам за дам. Я перехватил её руку, и мы принялись бороться, похожие со стороны на борцов вольного стиля. Понятно, что в конце концов победила дружба.