Жиголо

– М-да, - промямлил я, решая не запираться: любые схемы пасуют перед жизнью, и как этого не понимал АА...

Итак, в свете последних событий, связанных, кстати, и со мной, вытанцовывается такое положение вещей: некто решает взять под свой контроль косметический центр "Russia cosmetic", убыточное, между прочим, предприятие, и тогда становится понятна не только гибель журналистки, которая, возможно, того не ведая, хотела защитить интересы своей подруги госпожи Пехиловой, но и расстрел в Подмосковье братьев Хубаровых, номинальных хозяев ООО, а также исчезновение исполнительного директора и невнятной во всей этой истории фигуры Житковича. Их поиски пока ни к чему не привели, но приведут, с убеждением закончил спич Анатолий Анатольевич.

– А Вера?
– спросил я.

– Что вера?
– не понял меня АА.

– Вера, это девочка... из которой... сделали шашлык...

– Дмитрий, - поморщилась Александра, - прекрати.

– Ее за что в мясо?
– не прекратил.
– Когда идет передел общества с ограниченной ответственностью, красивеньких секретуточек так не режут. Вы меня понимаете? Моего друга так не режут? Журналиста так не режут?!
– Я чувствовал, как свинцовый обруч ненависти теснит мою душу и тем не менее был спокоен: - А я видел... там... на даче... Ей брюхо распороли и туда котенка кинули. Даже отморозки так не "работают", "азеры" так не "работают", спецназ так не "работает". Вы меня понимаете?..

– Спокойно, Дима, - сказала моя любимая женщина, и лицо у неё было старым, как икона.

– Пусть говорит, - сказал Анатолий Анатольевич.
– Он человек действия, а мы...

– А вы малюете схемы, и это хорошо, - сдерживал себя.
– И по ним выходит все так складненько...

– Прекрати, - ударила рукой по столу Александра.
– Говори по существу.

– О чем?

– Если никто так не "работает", как ты выразился, тогда кто работает, - в её глазах плескались арктические льдины, - на твой взгляд?

– Не знаю, - чувствовал, как свинцовый обруч, вращающийся в груди, отпускает жим.
– Не знаю, - повторил, - но буду знать, - проговорил утвердительно, поникнув головой.

Вероятно, вид мой был тускл и печален, и поэтому Александра решилась на ободряющий жест - потрепала за волосы: ох, мой аника-воин! На этом производственный конфликт завершился. Было принято решение, находящиеся, так сказать, на поверхности нашего интереса: взять на прихват того, кто может стать ключом к двери, за которой скрывается тайна. Глубокое же бурение по остальным персонам (от г-жи Пехиловой до г-на Шокина и иже с ними) временно откладывается.

Ахмед! Именно эта подозрительная и вредная фигура становится для нас центральной. И мы начинаем разрабатывать план вторжения в гостиницу. И что? Из этого плана следует, что мне выпадает роль филера близ "Украины".

– Как это, - обижаюсь.
– Издеваетесь?

– Я буду с тобой, - улыбается Александра.
– Тебе этого мало?

На очередной нервный взбрык у меня нет сил - что делать, все женщины любят брать: кто твою святую душу, а кто обрезанный член члена обновленного Правительства. Последнее относилось к супруге господина Шокина, которая оказывается грешила с личным водителем своего супруга. Как выяснила служба безопасности дамского клуба "Ариадна", мадам Шокина была стервочкой рискованной и раскованной: опасная любовная игра с Власием (шофером) возбуждала её необыкновенно. Когда деревенский простак крутил баранку и гнал авто по столичным магистралям, резвая супруга члена правительства делала с ним, доверчивым водилой, разумеется, такое!.. Теперь-то я понимаю, почему "членовозы" правительственных чинодралов частенько попадают в аварии.

Всю эту сагу о мадам Шокиной, любительнице не только городского омлета, но и деревенского минета, поведала Александра, когда мы выбрались на свежий воздух загазованного проспекта. Остановились у дороги, по которой катил транспорт с напряженным бомбовым гулом. И я вспомнил Веньку Мамина. Он также, как и мы, стоял здесь, поджидая меня. Я это вспомнил - и вспомнил еще, что гул автомобилей напомнил мне звук самолета "Черный тюльпан", погружающегося в небо с грузом 200.

– Ты меня совсем не слушаешь, - говорит любимая женщина.
– Обиделся, жиголенок?

Я обнимаю Александру за плечи: как можно обижаться на капитана милиции, себе дороже, ещё оштрафует за переход улицы в неположенном месте, и, сказав это, рву любимую под колеса машин. Галопом по европопам преодолеваем преграды на нашем пути, потом, упав в вишневую "девятку", переводим дух.

– Ты хочешь моей смерти?
– интересуется Александра.

– Я хочу тебя, - и вспоминаю курьезный её рассказ о непоседливой, так сказать, госпоже Шокиной.
– Кажись, намекаешь на что-то, родная?

– Кажись-кажись, - женщина бьет ножкой по педали газа.
– Какие тут намеки.

Автомобиль рвет скоростью, за окном мелькает урбанистский пейзаж. Я выражаю удивление: нам в противоположную сторону, не так ли, моя радость?

– Не-а, - Александра стреляет глазками, как очередью из АКМ, - нам туда, куда надо, моя радость.

– А куда надо?

– Положись на меня, - смеется.

– Сейчас?

И что же? Я думал, любимая шутит. Ничуть. Когда женщина любит, она... любит - любит везде и всюду. Правда, к моему облегчению, рядышком с ДК АЗЛК здравствовал парк в Кузьминках. Он был лесист и синел овальными, как зеркала, озерцами, на берегах которых голел, отдыхая, непривередливый трудовой люд. Наша же "девятка" по тайной шоссейке закатила в чащобный эдем - эдем для тех, кому уж епж невтерпеж.

– Ты меня любишь?
– выключив мотор машины, Александра потянулась ко мне.
– Ну говори?
– прятала глаза за раковинками век.

– Не люблю, - пошутил, - когда ты на меня орешь.

– Я ору?
– удивилась.
– Тебе не нравится, как я ору?

– Мне нравится, когда "ты орешь", - сказал я.
– И не нравится, когда "ты на меня орешь".

– Дима у нас лингвист?
– приоткрыла раковинки век и там я увидел знакомые тепло-перламутровые жемчужины обожаемых и пронзительно синих глаз цвета карельских озер.

– Дима у нас пианист, - наконец сдвинул лицевые мышцы в улыбке.
– Если представить, что ты рояль.

– Рояль в кустах, - смотрела с обезоруживающей доверчивостью, - это про меня?

– Прекрати смешить, - и почувствовал вкус её теплых губ.
– У тебя вкусные губы, - заметил.
– У них вкус черешни. В детстве я любил черешню. Светлую такую, знаешь?..

– Знаю, - её дыхание сделалось прерывистым.
– Найди, - попросила, мою черешенку, - и своей рукой затянула мою под юбку.
– Ищи-ищи, родной.

– Александра!

– Да-да-да, сделай мне хорошо, - двигала бедрами.
– Мальчишечка мой, целовала.
– Ты меня простил?

– За что?

– За то, что орала на тебя, - я чувствовал под рукой её вселенную; поначалу она была сумрачна, тяжела и влажна.
– Я не буду больше орать на тебя. Да?
– Потом планетарный мир стали пробивать энергетические разряды. Да-да-да! Я только буду орать от тебя!
– Наконец в недрах зародилась вулканическая магма.
– Да-да!

Ее планета под моей рукой вот-вот должна была, вспыхнув, рвануть молекулярными частицами счастья.