Жиголо

Известно, что янки могут создавать аномальные явления. Может, я и Анечка стали жертвами такого эксперимента?

Разумеется, эти мои мысли "прочитывались", и поэтому не удивился, когда "услышал" голос:

– Повторю: мы придерживаемся принципа нейтралитета, однако в данном случае вынуждены вмешаться.
– И после паузы.
– Мы может отправить вас двоих в ближайшее будущее. Оно наступит в том случае, если Новая Энергия окажется в руках безнравственных людей.

– В ближайшее будущее?
– переспросил я.
– Каким образом?

– Ваш мозг и ваша душа будут находится в телах других людей, имеющих свои биографии. Это делается в целях их и вашей безопасности. Предупреждаем: вариант этого будущего смертельно опасен, однако вы сами должны убедиться в потенциальной катастрофе.

"Выслушав" всю эту запредельную ахинею, я глянул на Анечку с немым вопросом: готова ли она совершить путешествие в это самое опасное ближайшее грядущее?

– Да, - промолчала она.

– Да, - повторил я. И, не удержавшись, поинтересовался, какой ожидает нас временной сдвиг вперед?

– Год!

Я пожал плечами: неужели за это время можно натворить таких дел, что проблемой должны заниматься внеземные цивилизации? Ну-ну, это даже любопытно, что нас ожидает 20 июня 20... ... года?

Это была моя последняя осознанная мысль - перед глазами пыхнул солнечный энергетический столп, вбирающий меня всего, как в воронку другого бытия и другого времени...

я иду по улице. Лица людей на этой летней улице - лица приговоренных к насильственной смерти. Я иду по улице - и знаю, что у меня тоже лицо приговоренного к смерти.

Я иду и вижу на перекрестке бронетранспортер, рядом с ним солдаты национальной гвардии. Они в серой форме посредственности. У них вместо глаз - бельма, но, кажется, они меня хорошо видят?

– Эй ты, без номера?
– ор офицера.
– Руки на голову! Стоять!

Гвардейцы толкают меня на бронь боевой машины. Бронь тепла от солнца, как крыша. (В детстве я любил сидеть на летней крыше, рвать яблоки и смотреть в чистое небо.)

Чужие исполнительные руки обыскивают меня. Но что можно отобрать у человека, если отобрана у него свобода?

– Почему без документов?
– крик за спиной.
– Может, ты ещё и не стерилизованный?
– и удар кованным ботинком в пах.

И я кричу от боли. И просыпаюсь в своей комнате. Я лежу в белых простынях и слушаю тишину. Календарь, на котором изображено военное сыроватое лицо нового порфироносца, утверждает, что сегодня - 20 июня 20... ... года.

Как можно быстро потерять свободу, говорю я себе и вдруг слышу в общем коридоре бой подкованных ботинок. И после - удары в дверь. Но я лежу, обессиленный от страха и сна. Лежу, будто мертвый. Лишь слышу стук сердца, он все громче и громче. И я пугаюсь от мысли, что мои сердечные перебои будут приняты, как призыв к неповиновению.

И все-таки просыпаюсь от страха и настойчивого стука в дверь. Господи, говорю я себе, сделай так, чтобы я не умер от кошмара сна. Хотя, может, такая смерть лучше, чем смерть от обыденного бреда?

Я бреду к двери. В коридоре солнечный столп, как памятник детству. (Я помню себя маленьким на летней эстраде: я играю на охрипшем пианино, а внизу в сияющем свете счастья лица красивых людей...)

Открываю дверь - это Анна, моя любимая и единственная.

– Ну, соня, - чмокает в щеку, проходит сквозь солнечный столп, уходит в кухню.

– А я тебе что-то принесла.

– А почему стучала?
– спрашиваю и тыкаю в кнопку звонка - тишина. Опять электричество отключили, - вздыхаю.
– Обещают счастье от Новой Энергии, а света нет.

– Иди сюда, - кричит любимая из кухни.

Я тороплюсь на призыв, останавливаюсь на пороге - не верю своим глазам:

– Бог мой, Анна? Молоко? Откуда?

Из грелки моя единственная выливает в банку молоко. Его белый цвет напоминает другие времена, когда текли молочные реки, и нам казалось, что так будет вечно.

– По карточкам, что ли?

– Тсс, - смеется, корча рожицу.
– Быстренько проведет антиправительственную акцию, - передает мне банку с молоком.
– Пей-пей, родной.

– А ты?

– Я уже пила, - в зрачках радужный знак любви.

– Спасибо, любимая, - и пью.

– Вкусно?

– Резиной пахнет, - перевожу дыхание.
– Но настоящее. По карточкам, да?

– Дурачок, - улыбается, ладонью трет мой щетинистый подбородок.
– У соседки мальчик умер. Годик ему было. Сделали неудачно лоботомию...

– Ааа!
– крик отчаяния рвет мое горло; сила отвращения швыряет меня к фаянсовому умывальнику. Он бел, как страх. Меня рвет молоком и страхом. И сквозь мучительные рвотные резиновые судороги, сквозь слезы я вижу: больничный двор, колодец двора и там, на его дне, те, кто не пожелал добровольно выполнять Постановление о Всеобщей Стерилизации № 260300/20. Я вижу человеческие обрубки в бетонированном мешке - вижу сломанные, как игрушки, судьбы в рвотной попытке жить.

Потом успокаиваюсь: времена не выбирают - в них живут. Я обнимаю любимую и единственную и мы падаем на мятые простыни. Страх смерти возбуждает необыкновенно и мне кажется, что мы любим друг друга вечность. Потом лежим в тряпьях простыней и я смотрю на потолок. Он тоже по цвету белый.

– Прости, родной, - теплое дыхание.
– Мы все сошли с ума. Мы сами выбрали этот путь. Но мы будем любить, чтобы не происходило.

– Нет.

– Что? Не будешь меня любить?

– Не буду, - и перевел взгляд с потолка на живую ткань любимого лица.

– Почему?
– удивление.

– Потому, - отвечаю, - что мне сегодня исполнилось тридцать три года.

– Что?!
– отшатнулась.
– Нет!
– прошептала.
– Нет!
– сказала. Не-е-ет!
– закричала и от ужаса прикусила губу, и её провизорская кровь окропила обманчивую чистоту нашей жизни.

Почему же так переживала моя любимая и единственная девушка? Все очень просто - все, кто достигал возраста Христа были обязаны пройти операцию на мозге в интересах государственной безопасности. Такое решение было принято на весеннем референдуме, а народное волеизъявление есть основа национальных интересов, объявила группа военных, называющих себя ДИКТАТом.

Поспешные операции по лоботомии частенько приводили к трагическим результатам. Больницы были переполнены теми, кому неудачно пытались стереть память о недавнем прошлом, когда люди были свободны и счастливы.