Жиголо
Шрифт:
– Не делай этого, - просила моя любимая.
– Я не хочу, чтобы ты был идиотом.
– А что делать? Ты же знаешь, кто не выполняет Постановление, тому делают стопроцентную лоботомию, - напомнил я.
– Даст Бог, мне повезет.
И вот я уже в районном пункте Стерилизации. Обшарпанное здание, обшарпанные коридоры, обшарпанные люди в них... Старенький врач встречает меня с радостью:
– Все будет прекрасно, молодой человек. Сегодня мы освободим вашу память от лишней информации.
– И хихикает.
– И вы почувствуете себя другим человеком.
Я смотрю на белый кафель ординаторской,
– Доктор, а нельзя ли это сделать завтра.
– Завтра?
– У меня концерт вечером. Я - дирижер оркестра.
– Голубчик, какая может быть сейчас музыка?
– удивляется врач.
– А Постановление? Вы хотите, чтобы я его нарушил?
– Я понимаю, доктор...
– Если что, из меня последнюю душу...
– Обещаю - буду после концерта!
– Какие могут быть концерты?
– задумывается старенький врач.
– Клянусь!..
– Не нужны мне ваши клятвы, - отмахивается.
– Все клянутся, - с тревогой посмотрел в окно, - кому не лень.
– Это мой последний концерт, - защищаюсь из последних сил.
– Матушка жива?
– Да, конечно, - вру я.
Старенький доктор подходит к умывальнику, пускает воду, потом манит меня пальцем к себе. И я иду к нему, доброму сатрапу. Иду, потому, что живу надеждой на чудо.
И оно происходит - и наступает вечер. Я стою за дирижерским пультом, за моей спиной темный зал. Он практически пуст - слушатели пришли, но их очень мало, их почти нет. (Какие могут быть концерты?)
И тем не менее мои руки живут, и летит в свободном полете над пюпитром моя дирижерская палочка. Волшебная палочка. И звучит великая музыка, и будет она звучать пока есть надежда. Но есть ли эта надежда? Я знаю, она есть, потому, что несмотря ни на что мой оркестр играет. Они играют, мои коллеги! Я вижу их родные лица, свободные лица свободных людей. Мы побеждаем всякий раз, когда собираемся вместе, чтобы играть. Пусть зал безмолвен и мертв. Пока есть музыка, есть и мы, сопротивляющиеся агрессивной посредственности.
Но взвизгнули тромбоны, но заплакали скрипки, но вскрикнули флейты. Я вижу тряпичные испуганные лица оркестрантов. И оглядываюсь: по проходу зала шли гвардейцы - они шли несокрушимой, бронированной стеной. Свое оружие несли, словно фанфары - бравые фанфаристы режима.
– Всем стоять! Руки за голову!
– командовал офицер, точно явившийся из моего сна.
– Извините, - поклонился я.
– У нас есть разрешение на этот концерт.
– Пид-д-драс - это раз!
– рявкнул человек с лицом удавленника.
– А два: скажи - "кар-р-раул"!
– Позвольте, я не понимаю...
– "Кар-р-раул", я сказал!
И я, чувствуя в груди сгусток стыда и унижения, фальцетом вскричал:
– Кар-р-раул!
И темный свод консерватории лопнул от сытого хохота, и обрушился на меня злорадством и ненавистью, смял и уничтожил.
– Проверка документов!
– Гвардейцы крушили пюпитры, стулья, инструменты.
– Стоять! Кто из вас ещё не стерилизованный?!.
Я стою у дирижерского пульта и вижу, как в дурном сне, вижу разгром оркестра. Я возвышаюсь над миром, над родными людьми, но я тоже бессилен, как и они. Хрустят кости, хрустит
дерево, хрустят души. Со всех сторон несется варварская костоправная музыка.Потом я вижу: маленький затрапезный флейтист воровато выпростает из внутреннего кармана фрака игрушечный пистолет. И поспешно так - тыкает дуло в свой гордый рот.
– Взять его!
– ревет офицер, находящийся где-то рядом со мной.
Его приказ не успевают выполнить: голова флейтиста лопается нелояльными к режиму кровавыми ошметками. И темный свод снова обрушился, содрогнувшись от ужаса и криков.
А что же я? Я увидел внизу, на уровне своих рук, я увидел офицерское и потное, пористое и мясистое... И с отвращением увидел, как жало моей волшебной дирижерской палочки вонзается в округленное глазное яблоко врага.
Дальнейшее помню плохо - отключили свет. Нам обещали новые счастливые времена с Новой Энергией, а свет в помещениях отключали в самые неподходящие моменты. В данном случае, мне повезло: отключили свет и я бежал из родной консерватории.
Город тоже был черен - энергию экономили в государственных целях, готовя широкомасштабную рекламную акцию в честь создания Новой Энергии, способной изменить весь мир.
Бежал я долго, теша себя иллюзией, что можно убежать от страха, разлагающего живую плоть. После осознал себя у длинного бетонного забора. За этим забором находилась больница, где работает мой любимая и единственная. Если есть спасение, то только в ней. В противном случае, меня, преступника, бросят под хирургический нож и через час он уже будет валяться куском казенного мяса в бетонном колодце беспамятства.
Увидев меня, любимая не удивляется, лишь спросила:
– Что это у тебя в руках?
Я поднимаю руку к лицу - в руке дирижерская палочка с запекшей киноварью, похожей на кровь. Впрочем, это кровь, похожая на киноварь.
– Это волшебная палочка, - отвечаю и рассказываю о том, что случилось на моем последнем концерте.
– Нам же разрешили играть, - не понимаю. Почему же они так поступили?
– Это их время, - отвечает Анна, - и они будут поступать так, как считают нужным.
– И что делать?
– Бежать!
– и смотрела с надеждой на меня.
– Куда бежать?
– не понимал.
– Они везде, они всюду. У них система контроля, ты же знаешь.
– Тогда почему ты здесь?
– Мне страшно.
– Страшно?
– Страшно одному... умирать...
– Умирать?
– посмотрела непонятными глазами.
– А так жить не страшно?
– Я тебя люблю, - сказал я.
– Ты не любишь молоко от мертвых детей, - сказала она.
– Ты убил офицера национальной безопасности. Ты исполняешь Моцарта и Баха, когда надо играть марши. И ты ещё на что-то надеешься?
И ответ на этот вопрос последовал незамедлительно: взвыла сирена тревоги.
– Это за мной, - догадался я.
– Нет, это за нами, - и приказала идти за ней.
И я пошел за ней, любимой и единственной, по бесконечному больничному коридору, и нас преследовал механический монотонный голос оповещения:
– Всем оставаться на своих местах!
Приказ мы выполнили у грузового лифта. Пока ждали прихода кабины, показалось, что время остановилось - мертвое, молибденовое по цвету.