Живучее эхо Эллады

Немейский лев (1-ый подвиг Геракла)

Геракл, желаньем подвигов горя,

Пред памятью родных благоговея,

Не долго ждал посланника царя,

Разумного и честного Копрея.

Тот оробел, но тут же, осмелев,

Поведал с простотою очевидной:

– Причиною всему – немейский лев,

Что порождён Пифоном и Ехидной.

Как будто бы всё вымерло окрест

Спокойнейшего города Немеи:

Бежало всё живое с этих мест,

Спасения от зверя не имея.

Его простым и смертным не свалить,

А ты бы смог, я сердцем это чую —

Прядёт Клото [9] на совесть жизни нить,

Вплетая щедро силу неземную.

Мойры – богини судьбы. Группа Дебе.

Убей злодея! Он живому враг,

Он смерть творит (а может смерти ищет),

Пусть пастухи стада пасут в горах

И люди возвращаются в жилища!

Оставив дом с предутренней зарёю,

Геракл спешил, как в марше боевом.

Быки в крови мерещились герою

И люди, пожираемые львом.

Он гнал себя: «Скорей!.. Скорей в Немею!..»,

Пот вытирая на большом челе.

Нет-нет! Не ради службы Эврисфею,

Покоя ради на святой земле.

И вот Немея!

– Где дорога в горы?

– За тем холмом, но лучше не ходи!..

А он шагает широко и споро —

И будто сердце рвётся из груди:

«Ус-петь! Ус-петь! Ско-рей! Ско-рей! – торопит, —

Не-то бе-ду соч-тёшь сво-ей ви-ной!»

И вот предгорья топтаные тропы

Остались у Геракла за спиной.

Он в полдень пожевал кусочек хлеба,

Вверх поглядел сквозь кружевной шатёр,

Где Гелиос почти что в центре неба

Лучи-мечи втыкает в шапки гор.

И снова в путь зовёт его силища,

Пещеры предстают его очам…

Ему найти бы только логовище,

Где льву-убийце спится по ночам.

Когда же солнце, как напившись зелья,

Клониться стало головой к земле,

Геракл набрёл на мрачное ущелье,

Что в ясный день покоилось во мгле.

Спустился вниз, не тратя ни минуты,

Нашёл дыры зияющий оскал —

И без причины понял почему-то,

Что, наконец, увидел, что искал.

Два выхода нашёл он в той пещере.

«Здесь будет нелегко осилить льва!..

Попробую сейчас захлопнуть «двери»,

Есть руки и, к тому же, голова!».

Спокоен был Геракл на удивленье…

И вот за камнем тянется рука…

«Как ты людей спасаешь от старенья,

Так я тебя спасу от сквозняка!»

Он завалил дыру в конце пещеры

Обломками

обветренной скалы

И вверх взобрался, не теряя веры,

Что дело – на конце его стрелы.

Почти что смерклось. Птицы гнёзда ищут

(О мысль о доме, душу не трави!),

Страшилище явилось к логовищу,

Измазанное в глине и в крови.

Матёрый лев, немыслимо огромен,

Взлохмаченная грива до земли…

«Я знал, злодей, что ты не слишком скромен!..

И как… такое… выдумать смогли?!

Пришла, «собачка», к собственной берлоге?..

Набегалась, расплёвывая зло?..

Жаль, что сквозь темень не увидят боги,

Кому из нас сегодня повезло!»

Запела тетива струной упругой,

Волной качнуло тонкие стволы,

И унеслись к пещере друг за другом

Три Аполлоном дареных стрелы.

Геракл возликовал и крикнул звучно,

Он жаждал дыр в чудовищной спине,

Да только стрелы, хоть ложились кучно,

Скользнули, как по каменной стене.

Лев зарычал неистово и замер,

Хвостищем колотя свои бока,

Налившимися яростью глазами

Искал на ближнем взгорье смельчака.

Геракла заприметил и мгновенно

Присел на лапах, туго сжавшись в ком,

Оскалив пасть в потёках серой пены,

Взлетел к нему единственным прыжком.

Но бой с врагом Гераклу тешит душу,

Успей ударить – только и всего!

Льву палицу на голову обрушил

В секунду приземления его.

Упал злодей на неостывший камень.

И, не жалея мускулов и жил,

Герой Геракл могучими руками

Прижал его к земле – и задушил.

И снова в путь с убитым львом, в Микены,

Где, не желая в страхе помереть,

Царь Эврисфей, дрожа, залез на стену

И повелел ворота запереть.

Лернейская гидра (2-ой подвиг)

Итак, Геракл и цел, и жив

(Хвала и честь его удаче!),

Свой первый подвиг совершив,

Был тут же снова озадачен.

Как злой, горячий суховей,

Дохнуло горе, кровью рея,

И вновь отправил Эврисфей

К герою вестника Копрея.

Донёс Копрей, душой скорбя:

– Царь опечален! Да и сам я…

Есть снова дело для тебя.

– Что?.. Из огня, да сразу в пламя?!

Передохнуть бы пару дней,

Не то рука не будет верной!

– Не согласится Эврисфей.

Опять беда… Теперь под Лерной.

Там, сохраняя свой живот

В болотах, щелях и колодцах,

Презлое чудище живёт,

Лернейской гидрою зовётся.

В слепящем блеске чешуи

Всё издыхает: люди, кони…

Во всём – подобие змеи,

А сверху – головы драконьи.

Из девяти голов одна

Является неистребимой.

Та гидра злом наделена

Отцом и мамушкой любимой.

Её для горя (как и льва)

Пифон с Ехидной породили.

– А что ещё гласит молва?

– Что нам теперь не до идиллий:

На Аргос как затеет кросс

По дну пещер сырых и склизких,

Так у царя не хватит слёз

Родных оплакивать и близких.

– Ну, что ж, Копрей, пусть будет так!

Мы все на близких уповаем…

И в путь направился Геракл

С Ификла сыном – Иолаем.

Где колесницей, где пешком,

Шагая рядом с колесницей…

У Иолая в горле ком,

Но парню хочется сразиться.

– Гляди… Вода!..

– Окрестные болота…

Похоже, не найти во мраке брода.

– Гляди туда, и там блестит вода!..

Так скоро Лерна?

– Думаю, что да.

Прячь колесницу в близлежащей роще.

Сумеешь без меня?..

– Чего уж проще!

Найти скорей чудовище желая,

Геракл оставил тут же Иолая

И заспешил, не ведая преград.

Он брёл болотной жижей наугад,

Где дремлют склоны, зубы – скалы щеря,

Где может гидра прятаться в пещере.

Когда восток зарницей заалел

И он желанный сон преодолел,

На камне сидя вымокшим, усталым,

Услышал, что вблизи заклокотало,

Забулькало, забилось в темноте,

Как будто палкой били по воде.

Он лёг на стылый камень, мокрый, липкий,

Подумал о себе: «Герой великий!..

От жабы мерзкой спрятался в кусты,

Спасаясь под покровом темноты.

Иди и бей могучим кулаком

Кишащий злыми головами ком!

Чего лежишь, собою камень грея?!»

Но кто-то молвил голосом Копрея:

– Ты душу сам себе не береди,

Пока не светит солнце – уходи!

А заблестит под солнцем чешуя,

В тлен превращая льва и соловья,

Так гидра (злому миру на потеху)

Оставит от тебя одни доспехи!

И на восток взглянув, Геракл могучий

Увидел, что спасительные тучи

Уже впитали первые лучи,

И стало так обидно, хоть кричи.

Но вдруг увидел, утверждаясь в вере,

Как плавно направляется к пещере

Неровное лохматое пятно

И в зев её вползает, как в окно.

Подумал, поднимая с камня тело:

«Ты спать на радость людям захотела,

Предоставляя право победить

Уставшему в бессоннице бродить».

Он сам вздремнул, собрал сушняк в лесу,

Сбивая телом стылую росу.

Под треск и гоготание костра

Пришла надежда, радости сестра.

Герой, каливший стрелы добела,

Махнул рукой – была иль не была!

Всю ненависть вложил в свои слова,

Пока стрелу тянула тетива:

– Проснись, поганка! Времени в обрез!

Прими на завтрак мой деликатес!

И эхо повторило много раз

Обрывки слов, звучавших, как приказ.

Проснулась гидра в силу громких слов,

И девять злых, пугающих голов,

Гераклу обещая кучу бед,

Под солнцем жмурясь, выползли на свет.

Когда же тетива струной запела,

Калёные выталкивая стрелы,

Летящие со свистом чередой,

И гидра в ранах скрылась под водой,

Геракл, глядевший на пещеры лаз,

Не отводя своих прекрасных глаз,

Поверил, наконец, вздохнув устало,

Что подвига свидетельства не стало,

И сказывай, не сказывай про то,

А подвиг без свидетельства – ничто!

Он прочь ушёл, с досады багровея,

Ругая и себя, и Эврисфея.

«Нет подвига… Но, вправду – был таков!..»

Геракл сделал несколько шагов

И тут же понял, что ушёл напрасно,

Увидев то, что было так ужасно!..

В сверкнувших молнией крутых изломах тела

Разгневанная гидра подлетела,

И, опершись на мускулистый хвост

(Ей неудобен был Гераклов рост),

Злодейка изготовилась к атаке,

Желая победить в кровавой драке.

Не различая в ней живот и спину,

Геракл ударил в тела середину,

И палица, нарушив тишину,

Скользнула, как по мокрому бревну.

Поняв, что гидру не проймёшь ударом,

Он, дабы время не потратить даром,

Подпрыгнул вверх, как птица на крыле,

Всем весом пригвоздив её к земле.

В бездействии глухом побыв немного,

Она хвостом ему стянула ноги

И, проявив немыслимую прыть,

Геракла норовила повалить:

Толкала, била, дёргала со зла,

Но он стоял надёжно, как скала!

И мерзкое свидетельство живое

Кусаться стало каждой головою

Из девяти целёхоньких голов.

Он палицей взмахнул без лишних слов —

Удар!.. И головы одной не стало,

Но две на том же месте отрастало!

В ответ на все Геракловы удары

Из рваных шей опять рождались пары

Огромных, злобой дышащих голов,

Герою руки искусавших в кровь.

Как силою его пренебрегли —

Он молотил их, а они росли!..

К тому же гидра кликнула подмогу —

Верзила-рак герою впился в ногу,

Клешнями непомерными сверля,

Как будто шевелиться не веля.

Устал Геракл! Но, победить желая,

Себе в подмогу кликнул Иолая.

Примчался Иолай:

– Вот это дра-а-ка!..

И камнем сбил с ноги героя рака,

Разгрёб костёр, калёной головешкой

Поджёг деревья, крикнул:

– Бей!.. Не мешкай!

И бил Геракл (куда усталость делась?),

Рука его, как мельница вертелась,

А Иолай, на выдумки хитёр,

Часть рощи ближней превратил в костёр

И жёг концом пылающих стволов

Те шеи, что остались без голов.

И вот одна осталась голова,

Но гидра, что была ещё жива,

В неистовстве вошла в такую ярость,

Что сам Геракл от смерти был на малость!

Ударил всё же силою инертной:

– Она была… последней… и бессмертной…

Бессмертной голове глаза закрыли,

На глубину немалую зарыли,

А чтоб она не выбралась на свет,

Не натворила много новых бед,

Герой её оставил на колу

И навалил громадную скалу.

Затем рассёк проклятой гидры тело

И в желчь, что с ядом, погружая стрелы,

Смерть приручил и уложил в колчан,

Забыв про боль неизлечимых ран,

Что человека делает несчастным,

Про то, что сам он может быть причастным

К подобному, хоть сам и сотворил

Деяние без прав и без мерил.

У сына Зевса сила не иссякла —

Всем ведомо о подвиге Геракла!

И только царь, тщедушный Эврисфей,

Боясь героя, не щадит, не славит,

А понукает, как конём, и правит

(Всё чаще – не туда!):

– Ступай, Копрей!..

Скажи Гераклу, нечего гордиться!..

Пусть чистит перья стимфалийской птице!

Стимфалийские птицы (Третий подвиг)

В Аркадию направился Геракл,

Как царь велел: под городом Стимфалом

Злодейки-птицы повалили валом

Неведомо с каких краёв, и так

Они всему живому досадили,

Когда почти в пустыню обратили

Цветущий край и мирный быт людей,

Пасущих там быков и лошадей.

У этих птиц, невиданных на свете,

В груди не песня – злоба клокотала.

Их клювы были кованы из меди

И когти из такого же металла.

Повадки птиц страшили всё живое,

Спасало только небо грозовое

Да ночи мрак (до утренних зарниц),

Что укрощали стимфалийских птиц.

Но самым страшным были перья птицы

Из твёрдой бронзы – тяжелы и крепки —

Когда роняли их на стимфалийцев,

Леса и рощи превращались в щепки.

Тогда кричали птицы оголтело

И перья-стрелы прошивали тело

Несчастных жертв, что падали, и тут же

В Аида царство уносились души.

Когда Геракл, глазам своим не веря,

Глядел вокруг, от злости багровея,

Не обнаружив ни людей, ни зверя,

Он тут же с грустью вспомнил Эврисфея:

«Прости мне, царь, столь быстрое решенье,

Но в этот раз я обойду сраженье.

Нет, я не трус!.. И сила не иссякла —

Здесь быть не может подвига Геракла!»

И в этот миг почувствовал герой,

Как будто кто-то дланью тронул спину,

И обомлел, увидев пред собой

Воительницу гордую, Афину.

– Богиня!..

– Не богиня, а сестра!

Не евши бродишь с самого утра!

От этого и мысли оскудели!

Раскис!.. А ты каков на самом деле???

Надёжен и умён!.. Силён, как бык!..

Сдаёшься, будто к славе не привык…

Афина брата с нежностью журила,

Как самая обычная сестра:

– Не паникуй! Чини свои ветрила —

И снова в путь! Немедленно, с утра!

И, если честно, есть на то причина…

Из глиняного древнего кувшина

Струился мятой пахнущий нектар.

Геракл подумал: «Вот он, божий дар…»

Афина и Геракл, Роспись донышка килика. Около 480 г. до н. э.

– Ты пей и слушай, всё запоминая:

Сражаться надо, а не падать ниц!

Да! Будет битва, но совсем иная,

И ты осилишь стимфалийских птиц!

Я принесла тимпаны от Гефеста

– Сам выковал– и укажу то место,

Где птицы эти ночью в гнёздах спят

(Ведь я тебе сестра, а ты мне брат!).

Гляди на холм, что вздыбился над лесом, —

Вот то и есть кровавой битвы поле! —

Геракл молчал и слушал с интересом,

Подпитывая мускулы и волю.

– Взойдёшь на холм с зарёю ранним – рано,

Ударишь в эти медные тимпаны,

Спугнёшь, как громом, злую птичью рать —

И сможешь, как цыплят, перестрелять.

Всё так и было. Встал Геракл чуть свет

Во весь свой рост на меченом холме,

Вскричав: «На кучу бед – один ответ!»,

В тимпаны бил, как не в своём уме,

А так как был он силою неплох,

Казалось, мир от грохота оглох,

Качнулись в небе гроздья блеклых звёзд,

И птицы в гневе выбрались из гнёзд.

Они кричали сонно и устало,

Выискивая в зарослях врагов,

Геракл глядел на отблески металла

И ненависть рекой из берегов

Вниз изливалась, погасив неверье,

Туда, где птицы сбрасывали перья

На собственных беспомощных

птенцов,

Что в мир теней ушли, в конце концов.

Он тут же бросил в сторону тимпаны

И натянул тугую тетиву —

И стрелы рьяно наносили раны,

И птицы с криком падали в траву.

А те, что оставались в здравом теле,

На Понт Эвксинский [10] в страхе улетели,

Оставив Грецию в покое. А герой

Испил росы и двинулся домой.

Керинейская лань (Четвёртый подвиг)

Бесспорно, ведал Эврисфей,

Что лань, которой нет резвей,

Давно в Аркадии жила,

Творя недобрые дела,

Сады, поля опустошая,

Лишая землю урожая.

Он знал прекрасно и о том,

(Не мудрено – он был царём!),

Что эту лань при всём сознанье

Послала людям в наказанье

Особа, хрупкая на вид,

В которой власть и сила спит.

Богиня эта – дочь Латоны,

Сестра родная Аполлона,

Так своенравна и горда,

Что не прощает никогда,

Лицом не подавая виду,

Не то что явную обиду,

А тень намёка на неё.

И предвкушение своё

Великой стычки созерцанья,

Той, где оружия бряцанья

И быть не может, Эврисфей

Ускорил выдумкой своей.

«Задача будет непростая!..»

К герою ненависть питая,

Призвал посланника:

– Копрей!..

Ступай к Гераклу, да скорей!..

Пусть эту лань, что беды правит,

Ко мне целёхонькой доставит.

Артемида с ланью. С античной статуи. Париж, Лувр.

Геракл, надеждами согрет,

Выходит из дому чуть свет,

Спешит, усталости не зная,

Туда, где носится, сминая

Едва созревший урожай,

Лань нерадивая.

«Решай,

Геракл, прикрывшийся туманом,

Осилишь лаской иль обманом

Как вихрь несущуюся лань,

Но только стрелами не рань!..»

– Ах, друг Копрей, я помню это!..

Впервые ль царь даёт запреты?!

Уж как-нибудь подстерегу,

Глядишь, поймаю на бегу,

Потратив день иль пару дней…

А царь есть царь – ему видней!

И вот, когда устали ноги,

Геракл на камень при дороге

Сел поудобнее, зевнул,

Кулак под щёку – и уснул.

Тук – тук!.. Тук – тук!..

Герой проснулся —

Сидел, как пень, не шелохнулся!..

Он чётко видел под луной

Деянье лани озорной:

Воткнёт рога, хвостом помашет —

И будто плугом землю вспашет,

За бороздою борозда,

Прошлась – и вот она, беда!

Нет и следа от урожая.

«Да ты затейница большая!..»

Ах, эта каверзная лань!..

Как ни суди и как ни глянь —

Вся красоты необычайной.

Взглянул – и понял: не случайно

Она явилась – не сама! —

Пустыми делать закрома

Несчастным людям. Кто-то правит

Такой косулею!.. И давит

Тоска глядящего: вот-вот

Ей чей-то меч вскроит живот!..

Рога – из золота литого

(Отлил, приставил – и готово),

А ноги – медные! Тук-тук!.. —

Неповторимый мерный стук.

– Иди сюда!.. Ко мне, глупышка!..

Иди, не бойся! Ты уж слишком

Старалась полюшко зело

Всё за ночь выбрить наголо!

Оставь своё плохое дело!

Но лань стрелою улетела,

Сверкнули золото и медь,

Геракл – за ней: «Поймать!.. Успеть!..»

Немало выпало хлопот

Гераклу в суете житейской,

Не день, не два, а целый год

Он шёл за ланью керинейской.

Не выбирал прямых дорог,

Боялся упустить из виду.

Неумолимый грозный рок

Как будто вытравил обиду.

Герой, преследовавший лань,

Всё ловко повторял и споро:

Ломился с хрустом сквозь елань,

Перебирался через горы,

Равниной шёл, прибавив шаг,

Переплывал шальные реки

И даже пропасть, как овраг,

Никем не хоженый от веку,

Прыжком осиливал в ночи,

Сползал на каменные плиты!..

Но больно было, хоть кричи,

Когда терял её из виду.

Таким насытившийся всласть,

Он битву выбрал бы скорее!

А лань невидимая страсть

Несла в страну гипербореев [11] .

Она Геракла привела

Туда, где родина Латоны,

Где Зевсом зачата была

Жизнь Артемиды с Аполлоном.

Был шагом пройден полукруг

И обозначен миг покоя,

Но вот рывок, теперь – на юг!..

Геракл с протянутой рукою

Вперёд подался, обомлев,

Казалось, кровь застыла в жилах.

«Уж лучше бы немейский лев,

Так всё бы палица решила!!.»

И вновь погоня в дождь и в град,

Когда не всё бывает гладко,

Преодоление преград

В обратном бывшему порядке.

Вновь осыпь каменной плиты,

А дальше пропасть, реки, горы…

Елань, овраги и кусты…

Предгорья лес и берег моря…

Знакомый город под горой,

Поляна асфоделов [12] бледных…

Но лишь в Аркадии герой

Услышал стук копытец медных.

Смахнул устало пот с лица

И вывод сделал баспристрастный:

«Чем этот ужас без конца,

Не лучше ли конец ужасный?»

И был конец довольно прост:

Душа героя лань простила,

Но тетива стрелу за хвост

К себе настойчиво тащила.

И звонкой песнь её была,

Когда, карая недотрогу,

Взметнулась лёгкая стрела

И, медь пронзив, воткнулась в ногу.

– Не по душе мне самому,

Уж ты поверь, такие меры,

Да только я теперь не йму

К тебе ни жалости, ни веры.

Ты взглядом сердце мне не рань,

Лежи себе и слушай речи! —

Погладил нежно, поднял лань

И положил себе на плечи.

Он шёл извилистой тропой

Сквозь сонный лес, плющом обвитый,

Когда увидел пред собой

Разгневанную Артемиду.

– Зачем пришёл туда, где я,

Собой недоброе вещая?!

Ты что, не знал, что лань – моя?..

Что я обиды не прощаю?..

А может быть ты зря винил

И зря испортил лани ногу,

От громкой славы возомнив,

Что ты могущественней бога???

Смиренно голову склонив,

Геракл ответил мирным тоном:

– Прошу, поспешно не вини,

О дочь великая Латоны!

Глупа мирская суета,

Но чту покой любого края,

А небожителей всегда

С благоговением взираю.

И жертвы приношу богам

По воле разума и сердца,

Хотя ты знаешь, что и сам

Являюсь сыном громовержца.

А лань твою, быть может, зря

Выслеживал и ранил в ногу,

Но это был приказ царя —

Служить ему велели боги!

– Ты речь держал, как по весне

Зерном отборным поле сеял…

– Я виноват – простишь ли мне?..

– Прощу! Тебя!.. Не Эврисфея!

– —

Когда Геракл вошёл в Микены

Под ликование народа,

Царь Эврисфей взошёл на стену,

Но повелел открыть ворота.

Эриманфский кабан и битва с кентаврами (Пятый подвиг)

Не долго вспоминать пришлось герою

Бега за медноногою прыгуньей —

Опять Копрей явился с порученьем

Донесть, что вновь царём предрешена

Геракла схватка под седой горою:

Чтоб глас просящих не остался втуне,

Там, подтверждая царские реченья,

Силач убьёт злодея – кабана.

Кабан тот был чудовищно огромен

И силой наделён необычайной,

Жил на горе, где снег одел вершину,

Да что-то зачастил спускаться вниз.

И был прискорбен миг и час неровен

Для тех, кто с горем встретился случайно

В окрестностях, опустошённых свином,

И в городе с названием Псофис.

Свирепствуя, пролил немало крови

Страшенный вепрь, невиданный веками,

Живущий злодеяньем неприкрытым,

Не ведая и сам, за что карал.

Не разбираясь, люди иль коровы,

Всех убивал огромными клыками,

И, наступив литым своим копытом,

Рвал на куски и тут же пожирал.

Гора, где обитал кабан-убийца,

Издревле называлась Эриманфом.

«Не близок путь… Нелёгкая дорога…

Придётся отдохнуть на полпути.

И ничего со мною не случится!

А если доведётся быть приманкой,

Так пусть кабан потужит, что до срока

Дремавшего Таната разбудил».

Спешил Геракл своим широким шагом

Преодолеть глухое расстоянье —

Дорогой, что была пуста и гола,

Без спутника не весело идти!

Сбежал в низину и пошёл оврагом,

Где камни улеглись, как изваянья.

«Не навестить ли мне кентавра Фола,

Тем более, что это по пути!»

Кентавр с почётом принял сына Зевса:

– Входи, Геракл! Твой лик дарует радость!

Забыл меня!..

– Не может быть забытым,

Кто мудростью великой наделён!

– Я думал о тебе. Куда ты делся,

Как только зрелость вытеснила младость?

Кентавр от счастья волю дал копытам,

На гостя глядя с четырёх сторон.

– Мы в честь твою сегодня пир устроим

(Явился ты – и это ль не причина?),

Хорошей дружбе не помеха время,

Хоть в небе, хоть в пещере у меня!..

А коль уж пир, так быть ему горою

Главою с эриманфскую вершину!..

Венками из плюща украсив темя,

Расположились прямо у огня.

Хозяин притащил сосуд огромный,

Чтобы получше угостить героя,

И разнеслось по всем другим пещерам

Благоуханье дивного вина.

Кентавры злились (мол, не слишком скромный!),

Собрата своего за дерзость кроя,

Копытами стучали, зубы щеря,

Боясь, что Фол осушит всё до дна.

Вино являлось общим достояньем —

Принадлежало всем, не только Фолу.

И вот кентавры бросились к жилищу,

Мудрейшему расправою грозя.

Геракл, вскочивший с ложа возлежанья,

Не опустил от страха руки долу,

Он, головни хватая из кострища,

Бросал на них, пугая и разя.

А те, чтобы избегнуть наказанья,

Назад бежали, проклиная Фола,

И стрелы, что напитанные ядом

Лернейской гидры, настигали их.

И было страшным это истязанье,

Похожее на праздник произвола,

И Фол в молчанье провожал их взглядом,

Жалея соплеменников своих.

Герой преследовал кентавров до Малеи,

Недобрых, жадных, злобой обуянных.

Он мог давно махнуть на них рукою,

Но будет ли прощён бедняга Фол?..

За друга своего душой болея,

Под крышею небес обетованных

Геракл не сможет ощутить покоя,

В ход не пустив свой ясеневый ствол.

Но вот куда-то делись вражьи спины,

И топот ног уже не ловит ухо,

Хоть эти полулюди – полукони

Сквозь землю провалиться не могли!

И тут овраг, что вывел на долину,

Вернул Гераклу сразу бодрость духа —

Увидев скалы, вспомнил о Хироне:

«Так вот куда вы шкуры унесли!..»

Кентавр Хирон – умнейший из кентавров —

С героями был честен и с богами.

Геракл давно любил его как друга,

Да повидаться было недосуг…

И дверь пещеры, рухнув от ударов,

Как хворост захрустела под ногами,

И вот стрела уже сорвалась с лука —

И громко вскрикнул… Нет, не враг… а друг!..

Стреле, впитавшей яд проклятой гидры,

Что друг, что враг! Зачем ей знать об этом?..

Она творит расправу, как умеет,

Поверженным раздаривая смерть,

И быть не может умной или хитрой,

Ей просто дух щажения неведом,

Она на это права не имеет,

Да ей его и незачем иметь.

Великой скорбью был стрелок охвачен,

Как только усмотрел, кого он ранил,

Рванул стрелу, пронзившую колено,

Во всю длину вогнал её в песок.

В желании, что чаяния паче,

Спешит скорей омыть кентавру рану,

Хоть знает, что Хирон подвергнут тлену

И смерть к победе сделала бросок.

Всё понял и Хирон, прощая друга,

Он знал, какие стрелы у Геракла

(Об их разящей силе смертоносной

Заговорила Греция), и вот —

Воочию увидел!.. Боль разлуки

Затмила мир, как будто жизнь иссякла

(Впоследствии кентавр от боли грозной

По воле собственной к Аиду отойдёт).

Ушёл герой в невиданной печали

К манящему вершиной Эриманфу.

В густом лесу страшилище увидел

И зычным голосом погнал из чащи прочь.

Бежать за ним стволы и пни мешали,

И сучья рвали тело… Спозаранку

Всегда идут в зелёную обитель,

А он, виной гонимый, вышел в ночь.

И долгим было самоистязанье

В луны лучах подслеповато-скудных,

И непонятным – кто кого мордует,

К заснеженной вершине волоча?..

И горе, помутившее сознанье,

И бег минут удушливых и нудных,

И злоба ветра, что с вершины дует,

Велели не бояться секача.

Манили ввысь обветренные скалы,

Толкали вниз окатыши обломков,

Спасала осыпь на местах падений,

Где кабана преследовал Геракл,

И наконец-то утро воссияло.

– Передохни… А я сплету постромки

(Не похудеешь от моих радений),

Мне надо обуздать тебя. Но как?!

Он встал над бездной, на скалу похожий,

В бока упёр изодранные руки

И, поощряя собственные мысли,

Направил взор к нехоженым снегам:

– Не радость ли вещаешь, день погожий,

Венец удач опять вернув на круги?..

Слова в хрустальном воздухе повисли

И яркий луч упал к его ногам.

И мысли тут же выдали решенье:

«Гони его туда, где снег глубокий!

Ты рассмотри чудовище получше:

Огромен, как валун, о ноги – где???

Не убивай (не будет прегрешенья!),

Пускай ещё подышит толстобокий,

В снегах увязнет – так сожми покруче

И так свяжи, чтоб мордой не вертел

И не извёл труды твои, резвея —

Всё в мире этом знает жизни цену!

Всё холодеет, не желая краха,

До болей, что под ложечкой сосут!..»

…И всё свершилось. Было Эврисфею

Не до того, чтобы всходить на стену,

Он растерялся и, дрожа от страха,

Себя запрятал в бронзовый сосуд.