Жизнь Фениксов
Шрифт:
…ну, вот хотя бы на это…»
— Решил заехать ко мне в уборную? Так мило с твоей стороны…
— Нет. Конечно нет, Кирхен. Просто это твое сообщение… «Сегодняшний вечер лишь для нас двоих — меня и оперы…». Выходит, я тот третий, который лишний. Знаешь, я вдруг понял, что готов разубеждать тебя в этом снова и снова.
Алик, начинающий полнеть брюнет, не лишенный, правда, внешней привлекательности. Ныне — помощник депутата, и «наперсточник» в прошлом. Такой вот зигзаг судьбы. Ее коллеги-женщины считают его «неплохим вариантом».
Гость снял куртку, и резкий запах мужского пота заполнил комнату. У Киры мелькнула дурацкая мысль, что шторы могут им пропитаться, и их неизбежно придется тогда выбросить. Она представила, как несет их к мусорным бакам, и бросает там, словно олицетворение Алика и всего неприятного и чуждого ей.
— В ванной свежие полотенца.
— Я воняю? Понял, удаляюсь, — расхохотался Алик.
Какое-то время из ванной доносился звук льющейся воды, затем Алик вернулся в комнату, а с ним вернулся и его запах. Киру ставили на место: никто
— Подонок!
Алик вздрогнул, но быстро понял, что это относится не к нему.
— Ну, и за что ты его так?
— Он причастен к гибели людей, которых я любила.
— А ты люби всех. Так ведь тебя твои попы учат? Всех не убьешь.
В ней все задрожало от обиды. К счастью, раздался спасительный звонок: соседка что-то говорила о необходимости новой детской площадки, что хорошо было бы это обсудить, а потом и «скинуться» на эту затею. Кира отвечала односложно, а когда та положила трубку, сообщила Алику, что вынуждена уехать: ничего не поделаешь — обстоятельства. Ему придется уйти. Захлопнув за ним дверь, Кира распахнула окно. Ветер взметнул полотнища штор: словно наполнил паруса корабля. Сейчас бы на море. Когда человеку плохо, его всегда тянет на море. Может, это память о том прекрасном времени, когда он плавал в утробе матери и знать не знал, что существуют беды. Большая вода шумит, накатывает волны на берег, и они, окатываясь, размывают, уносят твою маленькую, по сравнению с ней, беду. Тогда их с бабушкой отправили к родственникам в Геленджик, и они пробыли там больше месяца. Бабушка сидела на берегу с книгой в руках, но, кажется, так и не перевернула ни одной страницы. А Кира засыпала — так действовал на нее шум волн. Это спасало — когда она спала, то не думала про Костю. Костя — ее старший брат. Было время, они делили на двоих письменный стол, столешница была накрыта оргстеклом, защищающим её поверхность от повреждений. Брат на одном конце стола помещал под стекло фотографии рок-групп, а Кира на другом — изображения похожих на ангелочков девочек, держащих котят, и открытки с цветочками и сидящими на их лепестках нарядными божьими коровками, чем вызывала у него вполне понятное раздражение.
— Малообразованная ты девица, Кира! Вот посмотри, как выглядят твои жуки — кузнечики в естественной среде обитания и при увеличении, — Костя продемонстрировал ей снимок челюстей какого-то зеленого чудовища. У Киры была истерика. Открытки исчезли. Костя хоть и торжествовал, но никогда больше не вторгался в ее мир так неуклюже. Со временем они стали очень близки, несмотря на разницу в возрасте. Брат был ее кумиром: красивый, с блестящим умом, прекрасным чувством юмора и благородством помыслов. У них была своя игра — поэтическая эстафета. Ее придумал Костя: они выбирали сборник какого-нибудь поэта — давалось несколько дней на ознакомление и запоминание — и потом подлавливали друг друга:
Меж тем тоски язвительная сила
Звала покинуть край, где вырос он,
Чужих небес приветствовать светила.
Он звал печаль, весельем пресыщен… — подступала к брату неожиданно Кира. Он замирал, делая вид, что наконец-то затрудняется парировать, а потом кружил ее по комнате:
Будь до конца такой! Не измени
Весне своей, для счастья расцветая.
И красоту, и прелесть сохрани –
Все, что надежда видит в розах мая.
Было невозможно представить, что его может «поймать» одна какая-нибудь женщина или один какой-нибудь город.
— Ты уедешь отсюда когда-нибудь? Правда, что тебе здесь делать?
— Дед говорил, что с презрением к месту, где он родился относится тот, кто ничего для него не сделал, не вложил своего. Я с ним согласен.
— Тогда посади здесь дерево, и вопрос решен…
— Макитра ты маленькая, Кирка!
Лучше бы ты уехал. Лучше бы ты уехал. Лучше бы ты уехал.
Все начиналось, как в той песне:»Мы жили по соседству, встречались просто так…». Семья Майеров жила с ними в одном подъезде. Можно сказать, что она была примером заключенного полюбовно союза между Россией и Германией: русскую сторону представляла мать Милы и ее многочисленная родня, а немецкую — семья отца. По тому, как Милена называла бабушек, можно было без труда догадаться, на чьей стороне ее симпатии: бабушка по отцовой линии была бабкой Магдой, тогда как со стороны матери — бабушкой Верой.
Магда Леопольдовна младшую внучку не признавала:» Вся в свою мать пошла — толстопятая». А вот старшая, Инесса, пошла «в их породу». К тому же та, желая угодить бабке, довольно сносно выучила немецкий, который Миле, увы, никак не давался. Время от времени бабка Магда одаривала Инессу столь милыми девичьему сердечку безделицами — колечками и сережками, и случалось, делала это в присутствии Милы, нимало не заботясь о чувствах последней. Приподнимая за подбородок лицо «чистокровной арийки», она произносила: «Du bist das Gelbe vom Ei». Кира, однажды присутствовавшая при этом, спросила у подруги:
— Что это она ей сказала?
— Не знаю. Что-то про яйцо…
— Наверно, что у нее голова на яйцо похожа. Ну и злющая у вас бабка — даже Инке гадости говорит.
Мила училась на несколько классов старше,
но частенько после школы они вместе возвращались домой часами и никак не могли расстаться: бродили и болтали о том о сем. Однажды Мила вдруг спохватилась и была расстроена, даже напугана:— Я не успела утром застелить постель.
С Кирой такое происходило частенько, и никаких угрызений совести не вызывало.
— По-моему, не произошло ничего непоправимого.
— Ты не понимаешь. Отец в это время приезжает на обед. Увидит — прибьет…
Тихий молчаливый Отто Генрихович бил дочерей шлангом от стиральной машинки. Возможно, так он давал выход обидам на свою жизнь, в которой все сложилось не так, как у Лео Генриховича — его старшего брата, которым мать без сомнения, гордилась: Лео был начальником чего-то там, «упакован от и до» по словам Инки, и женат на работнице торговли. Отто, конечно тоже был не последним человеком в своей организации, но не излишествовал, и женат был на тете Томе, с которой познакомился, по словам бабки Магды, «в какой-то Богом забытой дыре». Тетя Тома много работала, всегда казалась веселой, потому как без конца сыпала шутками- прибаутками (иногда совсем не предназначенными для детских ушей), и ненавидела мать мужа: та при встречах всегда разговаривала с сыном исключительно на немецком.
— Это она специально, чтоб меня унизить! Знает ведь, что я по-ихнему ни бельмеса не понимаю, гадина такая.
Мила пробовала себя во всем, что мог предложить местный Дом культуры: игра на фортепиано, агиттеатр, кружок акробатики и, наконец, хор. Руководитель хора сразу определил ее в солистки — у девочки был талант. Хор был детско-юношеским, и репертуар, соответственно, тоже. Момент, когда Милена его «перерастет», был неизбежен. По совпадению, в это время открылся ночной клуб «Фламинго». Хозяин клуба вырос в этом районе, и много, может быть даже слишком, повидал на его улицах. «Большинство из нас родились не с серебряной ложкой во рту, и жесткий индустриальный стиль — это не какое- то гребаное «дизайнерское решение», это лицо нашей жизни. Но у каждого из нас есть мечта, и она прекрасна!»— такова была концепция заведения. Дизайн создавал иллюзию промышленного здания, и посреди этой грубости бетона и выпирающих из него коммуникаций был островок мечты: розовые фламинго танцевали на огромном экране, а голосом этой мечты стала Мила.
Это Костя сказал Миле, что она похожа на одну из моделей с винтажных снимков Луиса Форера. «Эта девушка так прекрасна, что достаточно просто смотреть на нее, даже не помышляя о большем, чтобы почувствовать себя счастливым», — заметил он Кире, разглядывая неземное создание в конусообразной шляпке на черно-белом снимке. — А ведь кому-то повезло стать ее мужем». «Ага, вот приходит этот счастливый обладатель такой красавицы-жены, и говорит:» Дорогая, я, предположим, банкрот, мне холодно, страшно и больно!», а она смотрит сквозь него, излучая холодный свет звезды, и отвечает:» Ну, сходи к врачу, или что там делают в таких случаях». И все — нет мужика, застрелился! А она все так же продолжает стоять и смотреть на свое отражение в зеркале». Костя смеялся:»Ты что, считаешь себя недостаточно красивой? Просто говоришь сейчас, именно как представительница «другого лагеря»» После того, как Мила узнала о таком своем сходстве, она как-то изменилась, словно до этого жила в полном о себе неведении, и вдруг достала откуда-то изнутри на свет другую Милу: недосягаемо прекрасную. Мог ли Костя влюбиться в соседскую девочку, которую много раз встречал во дворе, в школе да и у себя дома, когда она приходила к Кире, но так и оставалась для него «невидимкой»? Может быть, он был зачарован ее голосом подобно морякам, влекомым пением Сирен к своей неминуемой гибели? Его часто видели вечерами во «Фламинго», но кого там не видели? Вся округа по вечерам стекалась туда. Пару раз Мила и Костя были замечены на тополиной аллее — «под кипарисами», как окрестили ее местные остряки. Ну шли, «разговоры разговаривали», что с того? Когда Мила в одночасье «сорвалась» и уехала в Москву, Кира пыталась разглядеть на лице брата признаки переживаний, но тщетно. Костя оставался все тем же Костей. Мама тогда с удовлетворением заметила, что «Костя умный мальчик, и было бы нелепо предполагать, что у таких разных по уровню развития людей, как он и Мила, могут найтись хоть какие-нибудь точки соприкосновения». Кира про себя возразила, что вот как раз насчет некоторых-то «точек» вполне можно было бы предположить некоторые совпадения, но промолчала. Мила уехала после гастролей известной рок — группы. Музыкантов пригласили тогда дать концерт во «Фламинго», и солист группы заметил Милу. Кто знает, что она от него услышала и чему так безоговорочно поверила, но то, что это то самое, о котором все мечтают и которого на протяжении всего существования мира все ждут, которое все вдруг меняет, наполняет смыслом и озаряет, не вызывало у нее сомнений. Он любит ее. Он раскроет ее талант, О Милене Майер будут знать все. К сожалению, это не редкость: «творческие» люди подкидывают в топку своего таланта алкоголь и наркотики, вытаскивая потом из сумеречных лабиринтов своего сознания рожденные ими образы. Возлюбленный пристрастил Милу к наркотикам, и однажды она осталась в таком лабиринте навсегда. Это произошло очень быстро. Через год после этого рок-группа снова была с гастролями в их городе, и снова выступала в клубе «Фламинго». Был аншлаг. Лидер группы между исполнением песен что-то произносил со сцены, ему внимали и поддерживали. Говорили, что в возникшей паузе Костя вдруг крикнул:»Что ж ты сам-то не сдох, урод!» Завязалась драка. Костю не успели довезти до больницы: он скончался от полученных травм, несовместимых с жизнью, как написали потом в медицинском отчете. Лучше бы ты уехал, братик. Лучше бы ты уехал…