Жрецы

Но сам Турустан был счастлив. И в то время, когда Сыч и другие ватажники провожали Несмеянку обратно в Сарлеи, он бойко запел в ответ на песни Ивана Рогожи:

Вай пасиба, пасиба!

Пасиба пазнэнь паронень:

Пиже човоргать сия юткс,

Дуганок човоргать минек юткс,

Мои човоргадынь од родняс,

Апак содак ломань юткс*.

_______________

* "О, спасибо! Спасибо богу доброму: серебро смешалось с медью,

медь смешалась с серебром, сестрица смешалась с нами, я смешался с

новой родней, с незнакомыми людьми".

Все сначала насмешливо переглянулись между собою, а потом рассмеялись.

– Без вина хмельной!

– покачал головой Несмеянка.

– Что ему!
– причмокнул Сыч, кивнув в сторону Моти.

Турустан будто не слышит, но когда после этого его слуха коснулся разговор между Несмеянкой, Сычом и Рувимом, который они вели в сенях, то беспечность с него мигом слетела.

– Управляющий царевича Бакара князь Баратаев вчера призвал Федора Догаду и Тамодея к себе и прочитал письмо епископа. В том письме приказ о разорении татарских мечетей и о понуждении мордвы и прочих иноверцев к обязательному крещению... Епископ требует, чтобы светская команда помогала попам и монахам обращать в православие язычников. Говорят посадские, что из Москвы солдат высылают, чтобы мордву бить. Поп Иван не зря болтал на свадьбе у Турустана: что-то готовится. Быть грозе!

– Какой же ответ дали Догада и Тамодей князю?
– спросил Рувим Несмеянку.

– Тамодей сказал, что мечетей у нас нет и приказ тот к нам не подходит, а креститься в православие заставить насильно мордву нельзя. И дабы убытка не было царевичу от сего несогласия с духовною властью, надлежит просить царевича не допускать духовных отцов к устроению смуты среди мордвы и иных народов, живущих на Волге, на Суре и на Кудьме.

– Ответил ли князь?

– Просил успокоить мордву и обещал вновь послать письмо царевичу в Петербург о нас.

Турустан прислушался к этому разговору, и стало ему вдруг страшно. Выйдя из горницы в сени, он сказал товарищам:

– Надо бы поднести подарки царевичу от мордовского народа... Надо бы его уважить нам... Пускай знает - мордва хочет мира.

Несмеянка взглянул на Турустана внимательно.

– Нуждается ли он в наших подарках? И не торопись, Турустан, искать милости у них! Не бойся богатых гроз, бойся бедных слез.

Не понравились молодому мордвину вразумительные слова Несмеянки. А тот, помолчав, опять обратился к Турустану:

– Сладкого пей не досыта, горького не допьяна. Не думай, что ты в своем царстве живешь. Чужое оно нам.

– Эх, трудно! По себе знаю...
– вздохнул Сыч за Турустана.
– Птицу кормом, нашего брата божьей благодатью... Сам знаешь - около печки как не раскраснеться...

Разговор этот почему-то обеспокоил Турустана. И не столько его опечалил своими словами Несмеянка, сколько цыган Сыч, который за него заступался. С первых же дней прихода Моти в Оброчную он много раз выказывал свое сочувствие Турустану, подмигивал, причмокивал и вообще радовался его счастью. Не мог не обеспокоиться этим молодой мордвин. Во время скитаний с Сычом по разным местам был он не однажды свидетелем того, до чего доводят Сычовы ласки всякую женщину, которой он оказывает внимание. Не дай бог! Было у цыгана немало столкновений в деревнях. По его милости приходилось и Турустану не раз обращаться в бегство, спасаясь от ярости обиженных мужей. Правда, избежав опасности, Сыч обыкновенно с презрением осуждал обманутых им мужей. "Лучше, - говорил он, - погибнуть от чумы, чем от паршивой собаки!"

Турустан никогда не был на его стороне в таких случаях. Теперь он не на шутку задумался: не попасть бы и ему в "паршивые собаки"!

Что будет дальше? Конечно, хорошо, что Мотя стала его женой. Но будет ли он счастлив с нею среди разбойников? И не погубит ли он Мотю, бродяжничая с ней по лесам и пустыням? Вся беда в том, что нельзя ее поселить у отца в дому. Об этом он уже советовался с цыганом. Сыч сказал: "Из дома ее опять уведут, и уже не к помещику, а прямо в тюрьму, ибо она не что иное, как жена вора и разбойника, о чем и в государственных приказах есть: "родню разбойника, как и самого его, хватать где ни на есть и бросать в тюрьму, пытая, а затем казня смертию".

Как поступить? Поневоле придется таскать и ее с собой. Да и то неизвестно: согласится ли атаман Заря? Турустану приходилось не раз слышать, как атаман неодобрительно отзывался о женщинах.

Обращался Турустан за советом к Рувиму, которого полюбил как брата, но и тот не утешил его ничем. Сам он раньше мечтал увезти Рахиль из Нижнего и поселить здесь же, в Оброчной, но теперь видит, что трудно женщине и опасно находиться среди беглых.

Попытался было Турустан поплакаться на судьбу перед Мотей, она ответила: "Не боюсь я ничего!"

Не нравилось все это Турустану. Раньше Мотя не такая была. Маленькая, слабая, совсем девочка. Откуда же эта дерзость и бесстрашие? Мордовская женщина должна быть тихой, покорной, должна молиться и плакать да мужа слушаться. Он не сдержался и сказал ей об этом. Тут она еще более его удивила.

– Я жила у врага и перестала быть доброй.

– Но я не враг тебе...

– Не надо говорить об этом...
– Мотя отвернулась от Турустана.
– Ты слабый!

Цыган Сыч, слушая это, утешал раскисшего окончательно Турустана. Он даже спел песню:

Будь же сердце твое, парень, молодецкое

Крепче твердого булата, крепче камени.

Унывать ли тебе о том, молодцу,

Что найдешь ты, молодец, смерть в бою?..

И улыбался весело, обнажая свои белые зубы.

Получалось: пожилой человек Сыч, с сединой в голове, а куда веселее, бодрее и будто бы моложе Турустана.

Многим песням научился Сыч на низах и пел их каким-то тоненьким, дьявольски лукавым голосом. Мотя с удовольствием его слушала. Самое ужасное то, что ей нравились его песни.

День ото дня она все более свыкалась с ватажниками, исправно работая на них, всегда веселая и приветливая. И к тому же очень разговорчивая. Все Мотю полюбили. И каждый по-своему, кто и как мог, старался выказать ей свое внимание: кто на прорубь сходит, на коромысле водицы ей принесет, кто из лесу тетерьку или рябчика; цыган Сыч и она на конях съездили в соседнюю деревню за овощами. Ему завидовали. Турустан смотрел на всех исподлобья. Насторожился.

Беззаботно зажили ватажники в Оброчном в ожидании весны, один Турустан, к великому своему удивлению, становился все беспокойнее... Мотя как будто не замечала этого. Сыч исподтишка наблюдал за ним.

– Э-эх ты!
– сказал он ему однажды.
– Для того ли ты сошелся со мной, чтобы добиться невесты и, взяв ее в жены, забыть всех? И можно ли выше своего народа ставить бабенку?! Ты думаешь, легко тебе будет расстаться с вольной бродячей жизнью?! Э-эх тихоня! Запомни: кто, увидав в стороне ягоду, свертывает с главной дороги, тот увязает в болоте. Бог с ними и с ягодами, если идешь на брань, когда опасность кругом. Глупый разбойник тот, который две жизни прожить думает.

Долго рассуждал цыган Сыч, стараясь вселить в душу Турустана доверие к молодой жене: