Жрецы

Убийством и зорением грозят нам враги государыни за верную нашу

службу. Люди советуют мне обратиться через вас, сына моего, за

помощью ограждения от кровожадных сих разбойников. И прошу я вас, сын

мой, пасть к ногам ее величества и просить, дабы отпустили вас,

единородного сына моего, спасения ради отца, с солдаты или ино как

в оную нижегородскую вотчину - и дабы достойную суровость и наказание

понесли разбойники и все неисчислимые враги, купно с мордвою,

чувашами и иными язычниками, оскорбляющими христианскую веру и

власть. Разбой, татьба, угрозы и страх от сего захолодили все здешнее

дворянство, и все сидят невыездно в своих усадьбах, трепеща своим

духом денно и нощно. И покуда сии иноверцы по вся дни не будут

покорены под нози российской венценосицы - до той поры и мира не

будет на земли. Так же мыслит и нижегородский епископ Димитрий

Сеченов.

Твой я отец и притом же раб государыни-царицы

Филипп Рыхловский".

"Судьба!" - мелькнуло в голове Петра.

Чем настойчивее был он отдаляем от царицы, тем сильнее развивалась в нем мнительность. Во дворце жить становилось страшно. Одна старуха поймала его в коридоре, когда возвращались из дворцовой церкви, и прошепелявила на ухо: "Чего ради хочешь ты восприять скорби и боли от человецев беззакония? Паутину виют округ тебя скверные дворцовые жены и мнимые девицы. Берегись!" И скрылась в темных коридорах дворца, быстрая, зловещая.

"Зачем в караульную избу?!
– подозрительно размышлял Петр, одевая шинель.
– Бутурлин!" Не он ли исполнитель всех самых тайных капризов императрицы? Ушаков, Александр Шувалов и Бутурлин - вот люди, которые заставляли трепетать придворных офицеров, весь служилый люд. "Когти государыни". О, не дай бог попасть в эти когти!

Петр быстро сбежал по лестнице и, выйдя в сад, пробрался по сугробам в караульную избу. Его встретил сам Бутурлин в медвежьем тулупе и бобровой шапке. Он загородил ход в избу.

– Стойте, господин офицер! Не торопитесь!

– Меня звали?

– По повелению ее величества. Сыщиками задержан некий неизвестный подлый человек, имя ваше произносящий...

– Он слуга моего отца.

– Однако, он в лаптях?!

– Дворовый, мужик...
– не зная, что говорить, скучно пробормотал Петр.

– Русский?

– Ваше превосходительство могут спросить его...

– С мужиком я разговариваю токмо на пытке.

– Русский.

– Православный?

– Православный.

Бутурлин ядовито усмехнулся.

– Морозно, поручик, поди, озябли, войдите и погрейтесь в караульной...

Бутурлин посторонился. Петр вошел в помещение.

В караульне было душно; чадила печурка. При появлении начальства солдаты вскочили. Петр искал глазами своего человека среди солдат, но Бутурлин указал рукою на арестантское помещение.

– Там он.

У решетчатого окна появился заплаканный Степан - старый дядька Рыхловского. Умоляюще глядя на Петра, он причитывал:

– Родименький!.. Сынок!.. За что страдаю?! Господи! Господи!

– Молч-а-ать!

Бутурлин погрозил ему пальцем.

– Ваше превосходительство... выпустите его... Надо нам поговорить.

– Беседуй тут...
– грубо сказал Бутурлин, сбрасывая с плеч тулуп. Около него появилось несколько придворных сыщиков. Глаза их забегали, на губах замелькали двусмысленные улыбки.

– Как здоровье батюшки?
– спросил Петр у слуги.

– Филипп Павлович здоров, барин-батюшка, здоровехонек...

Вмешался Бутурлин:

– Серого большого кота, передние лапы белые, не видал ли?

Степан застыл в удивлении.

– Серого?
– бессмысленно повторил он.

– Ну да!

– Не видал.

– Какого же кота ты видал и где?..

– Ни единого кота на пути своем не встречал, собак же изрядное множество... Истинно Христос!

– Так-таки и не видал?

– И во сне не снилось!.. Ба-а-атюшки! Да что же это такое со мной! заревел мужик.

– Чего ради явился ко дворцу?

– С письмом из вотчины.

– Ее величество приказала знать, о чем письмо.

– Отец в опасности... Воры и мордва грозят ему смертию... Он зовет меня в Нижний... Просит помощи у царицы...

– В оном городе есть слуга ее величества, к тому назначенный, чего для просить помощи в столице? В губернии есть высшая власть - его сиятельство генерал князь Друцкой... Об опасностях надлежало бы к оной персоне и обратиться, а не гонять раба за тыщи верст к барчуку...

– Я не барчук!
– с негодованием возразил Петр.
– Офицер я гвардии ее величества...

– В дворцовом реестре до поры вы таким и значитесь. Не спорю. Не ведомо ли тебе, человек, о ворах и разбойниках в нижегородских лесах?

– Полно их у нас. Сам разбойник атаман Заря под Василем стоит.

– А не ведомо ли тебе чего о мордве?

– Мордва что! Мордва ничего. Тихий, степенный народ. От них обиды нет русскому человеку.

– А не грозят ли они смертию твоему господину, а если не они, то чуваши, черемисы, татары?..

– Не слыхивал я... На попов более они в недовольстве, а крестьянину обид никаких...

Петр понял, что письмо его прочитано в тайной канцелярии, но не то его убило, что письмо известно Бутурлину, жуть напала от другого: от того, что Бутурлин спрашивал Степана так, как будто заведомо желал, чтобы ему, Петру, стало ясно все и чтобы он не сдержался и возмутился. А за это его бы арестовали.

– Больше мне не о чем беседовать с ним, - тихо сказал Петр, делая мучительные усилия, чтобы подавить в себе возмущение, и вышел из караульной избы. Долго слышал он за своей спиной жуткие, раздирающие душу крики Степана.

Вернувшись в комнату, лег на постель. Подложил руки под голову и задумался: "Что же все это значит?" В глаза стали издеваться над ним. Вчера только вышел приказ по дворцовому караулу, чтобы не назначать его в наряды к покоям царицы. Это он воспринял как самую великую обиду. Сегодня заперли, словно вора или изменника.