Зима в раю
Шрифт:
Очень многое зависело сейчас от того, как стоит «Опель»…
Дмитрий подошел к автомобилю – и ощутил, что его упования на Бога не напрасны. Роже, выехав на лужайку перед домом, развернулся и поставил автомобиль носом к выездной дороге.
«Господи, спасибо тебе! Господи, помоги!»
Дмитрий осторожно приоткрыл дверь и снял «Опель» с ручника. Потом, не включая зажигания, принялся направлять машину под небольшой уклон, с которым уходила дорога. Конечно, без газа он далеко не уедет, застрянет на первой же выбоине, но нужно убраться как можно дальше от виллы, чтобы там не услышали шума мотора. Ключей, конечно, не было, но это Дмитрия не заботило. Соединит провода, велика премудрость для бывшего таксиста!
Ну вот, кажется, он перестарался. Автомобиль уткнулся в довольно глубокую выбоину. Придется-таки включать зажигание. Ну, благословясь…
Мотор взревел, показалось,
Тишина, темнота, безлюдье. Никто не выскакивает на дорогу, не бежит, не кричит, шума мотора другого автомобиля или мотоцикла не слышно. Все спокойно на вилле «Незабудка»!
Вот уж правда, что вовеки не забудет ее Дмитрий!
Ну что, повезло? Первый шаг оказался удачным? Похоже на то. Хорошее начало полдела откачало!
Тогда – вперед.
«Опель» оказался мягок и послушен. Бензина на дорогу до Парижа должно хватить, нужно еще проверить, нет ли запасной канистры в багажнике. Не хотелось бы останавливаться: на автозаправочной станции его могут запомнить, и если Гаврилов и банда «товарищей» начнут искать и спрашивать, могут сообразить, кто вор. И тогда его замысел рухнет… Пока же Дмитрий от души надеялся, что сможет отвести подозрения от себя.
В самом деле, мало ли какой местный polisson [18] мог угнать машину!
Вскоре Дмитрий остановился перед железнодорожным переездом. Шлагбаум был опущен, и пригородный поезд, тускло мерцая окнами, погромыхивая на стыках, промчался в сторону Парижа. Дмитрий взглянул на часы. Так, последний из Медона. Дмитрий на него, конечно, опоздал бы. А теперь – еще неизвестно, кто окажется в Париже раньше, он или пассажиры поезда.
Шлагбаум еще не совсем поднялся, красные стоп-сигналы не перестали мигать, когда «Опель» мягко пополз через переезд.
18
Хулиган (франц.).
Служитель погрозил нетерпеливому водителю, склонясь к стеклу.
Черт, не надо было спешить. Железнодорожник может запомнить машину. Ладно, что сделано, то сделано. В любом случае лица Дмитрия он не видел, описать его в случае чего не сможет, а мало ли какой местный polisson…
Забавное слово – polisson. Слегка созвучно со словом policier – полицейский. Policiers ловят polisson’ов. Polisson’ы убегают от policiers…
Вот именно.
Между прочим, если обитатели виллы «Незабудка» вдруг хватятся машины, им совсем не обязательно будет гнаться за ним вприпрыжку или вызванивать в Париже Сергея. Достаточно сделать один телефонный звонок в полицейский участок Медона, и вся жандармерия [19] вкупе с дорожной полицией будет брошена на поиск и задержание «Опеля» под номером… Очень забавно, но Дмитрий знать не знает номера машины, которую угнал.
19
Во Франции так называется полиция, которая действует в сельской местности. – Прим. автора.
Номера не знает, документов нет, и если дорожный патруль попытается его остановить… Ну и что, попытка не пытка, он все равно не остановится. Конечно, у патрульных есть мотоциклы, однако «Опель» помощнее, чем мотоциклы, изготовленные на заводе «Рено». Дмитрий их отлично знает, а как же, сам когда-то работал в сборочном цехе! В газетах довольно часто пишут, что французская полиция по своему техническому оснащению отстает от преступников на порядок, а дорожная полиция – и того больше.
Отстает – вот и хорошо, вот и славно!
Он занимал себя никчемными мыслями не потому, что боялся подумать о главном, о том, что теперь делать. Он давал передышку потрясенному сознанию и набирался сил, чтобы приготовиться к дальнейшим действиям.
Но тянуть уже было некуда. Дмитрий снова вернулся мыслями к подслушанному разговору, каждое слово из которого, чудилось, прожгло его мозг навеки. Сколько страшных открытий обрушилось на него враз!
Вряд ли он ошибался насчет смысла конспиративных кличек, которые употребляли в разговоре Гаврилов со товарищи. Доктор – это, конечно, Шадькович. Он ведь и в самом деле врач. К тому же Доктор был связан со Скоблиным, о чем тоже упомянул Гаврилов. Шадьковича познакомил с Дмитрием именно Скоблин… вернее,
Фермер. Ну а Фермерша – это Надежда Васильевна, «русский соловей», «курский соловей», любимица государя… «Фермершу мы потеряли» – да, Плевицкая арестована. Потом Гаврилов подтвердил то, что существовало пока в виде подозрений: и Фермер, и Фермерша замешаны в похищении генерала Миллера. Помогал им Шадькович. Теперь все планы заговорщиков нацелены на какого-то Вернера. Очевидно, это кличка того человека, о котором Сергей говорил Дмитрию. Тот, кого необходимо найти и уничтожить.А какая замечательная прозвучала в подслушанном разговоре фраза: «Бланка продала зятя с потрохами!» Даже если бы не было упомянуто о зяте Хромом и о картах, Дмитрий все равно догадался бы, кто такая Бланка, ведь у карточных гадалок, с легкой руки «мадам Ленорман», так называется клиент – человек, на которого гадают. Бланка – это Лидия Николаевна, которая продала зятя Хромого… разумеется, из лучших побуждений.
Каких же?
Нетрудно угадать. У нее могут быть только одни лучшие побуждения (они же и худшие): деньги, деньги!
Ну что ж, видимо, Дмитрий сам виноват в том, что теща считает его никчемным существом и на все готова, чтобы избавиться от него – разумеется, за приличную сумму.
А кстати, интересно бы знать, какова сумма? Сколько ей заплатил Гаврилов за то, чтобы получить возможность расквитаться с наглым Дмитрием Аксаковым, который когда-то поставил под удар операцию «Невеста», лишил партийную кассу вожделенного миллиона и вызвал гнев самого Ильича?
Ну что ж, может быть, когда-нибудь Дмитрий это и узнает. А впрочем, вряд ли! Гаврилов вряд ли признается, а Лидии Николаевне вопроса не задашь, ни в прямой, ни в косвенной форме. Напротив, она даже и заподозрить не должна, что Дмитрий проведал про ее истинную роль в операции… Черт знает как она называется на языке товарищей, но жертва назовет ее так – операция «Предсказание». Перед тещей Дмитрий должен предстать Эдвардом Кином, Иваном Мозжухиным и Василием Качаловым в одном лице. Он должен в совершенстве разыграть роль… Какую?
Неожиданную. Очень неожиданную. Но в одиночку (будь он даже и впрямь Эдвардом Кином et cetera!) Дмитрий не справится. Ему нужна труппа. Попросту говоря, сообщники.
Нет, ему нужен только один помощник. Человек, для которого жизнь Тани и Риты имеет такую же ценность, как и для него, Дмитрия.
Сейчас, здесь он ничем не может помочь Саше и Оле. Но спасти Таню и Риту он может!
И, едва въехав в Париж, Дмитрий повернул в сторону площади Мадлен.
Прошло столько лет, а Русанов так и не привык мысленно называть этого человека иначе. Вслух – да, сколько угодно: Виктор Павлович, товарищ Верин, – но про себя он мог звать его только Мурзиком. И сам он в те минуты был не Александром Константиновичем Русановым – превращался в Шурку, становился прежним мальчишкой, чудилось, навек напуганным синеглазым, рано поседевшим боевиком, беглым убийцей, который охотился за ним, чтобы убить, который на его глазах уничтожил Смольникова, утопил Настену, который стал кошмаром его снов, всей его жизни. И даже сейчас именно от Мурзика зависело, жить Шурке, Александру Константиновичу Русанову, или умереть. Нет, даже не умереть, а сдохнуть как собаке, сдохнуть от побоев в застенках здания ЧК, бывшей ГПУ, ныне НКВД на улице Воробьева… черти бы его взяли, этого Воробьева, первого энского чекиста. Небось, если бы дожил до наших времен, давно встал бы к стенке как враг народа, но до того пошатался бы по коридорам выпестованного им же самим учреждения, вываливая из рваных, грязных, зловонных брюк непомерно раздутую мошонку.
Поделом вору и му́ка, как говорили в старину!
Жуткая картина, несколькими мазками, но весьма выразительно нарисованная Поляковым, не шла из сознания Русанова. Только вместо товарища Воробьева видел он, конечно, себя.
Нет, такого не может быть… не может быть! Это страшней всего, что было пережито им за все нечеловеческие годы, когда иногда он просыпался среди ночи с мыслью: «Где я? Уж не ад ли это?!», а потом наступал рассвет, и приходил день, и продолжало крутиться мельничное колесо жизни, перемалывая ночные страхи, и довлела, как ей и положено, дневи злоба его, и «в горячке дел, в лихорадке буден» нет-нет да и посещала низменная, животная радость жизни, такой простой, такой чудесной, как запах свежевыпеченного хлеба и вкус хорошего, не магазинного, водой разбавленного, а настоящего деревенского молока, как шелест страниц старых книг, как пенье соловьев на Петропавловском кладбище в июне, как вздохи уткнувшейся в его плечо Любы… Но все, все, все кончено, он больше не проснется, кошмар одолел его и никогда не отпустит.