Знак "В"

Дед призадумался, а потом продолжил: — Когда Германия капитулировала, к нам пришел приказ — прекратить производство саней, и мы переключились на телеги, как и положено зимой. Мужички истосковались по хорошей, интересной работе, стали делать красивые брички-двуколки, с украшениями, с резьбой… да пришел к нам этот, как его, Инспектор из Райкома… — и старичок тяжело вздохнул.

— Какой Инспектор, дедушка! Наверное, Инструктор! В Райкомах Инструкторы, я точно знаю. И, что же, не понравились ему ваши брички?

— Эх, парень, ты может, и разбираешься в этих инструкторах-инспекторах, да вся беда в том, что очень ему наши брички понравились. Он походил, посмотрел, поохал, даже погладил отшлифованные элементы, похвалил наших работников, сказал, что все сделано очень хорошо, а потому все эти брички следует немедленно изломать на дрова. Вот, как дело было, парень!

— Да как же так? Зачем же ломать-то, если сделано хорошо?

— Вот, в том то и беда, парень! Он объяснил, что советскому человеку такой транспорт не нужен, что он его будет только расслаблять, так как является отрыжкой капитализма, и предназначен для кулаков, купцов и недобитых буржуев, которых ликвидировали, как класс. Да, именно так и сказал, и стал настаивать, чтобы начали ломать немедленно, при нем, а против грузовых саней и телег он ничего не имеет.

— О, господи, а что же дальше-то было? — теперь к разговору подключился уже сержант, а Николай внимательно прислушивался.

— А что было? — промолвил старичок. — То и было. Взяли мужички инструменты — топоры и кувалды, и давай махать, больше делая вид, что ломают, да этому инструктору такая работа не понравилось. — Эх, вы, говорит, малохольные, даже толком сломать-то не можете, сам схватил кувалду, и начал крушить, да так, что только щепки полетели, крепкий мужик, видать, раньше молотобойцем был. Вот тем дело и кончилось. Да, одну бричку он оставил целой, сказал, что заберет ее в райком для полной проверки. Расстроились мужички, конечно, не так материалов пропавших жалко было, как своей работы, ну и надумали писать жалобу, а мне, как я самый грамотный, я в артели бухгалтером, поручили эту жалобу готовить. Ну вот, я свое дело сделал, теперь будем ожидать ответ от товарища Калинина, надеюсь, что он нам ответит.

— Вам обязательно ответят, дедушка, извините, Петр Уварович, — подал голос молодой человек. — И я, примерно, догадываюсь, как вам ответят. Я уже не раз слышал, как теперь поступают в таких ситуациях. Просто вашу жалобу отправят в ваш райком, поручат разобраться, и дать вам ответ. И придет к вам этот товарищ инструктор, и все подробно вам объяснит.

— Свят, свят! — пробормотал старичок, — не дай Бог. Мне и достанется за жалобу.

— Скажите, пожалуйста, Петр Уварович, — уважительно обратился к старичку молодой человек, — почему вам так важно выпускать красивые повозки и сани? Делали бы себе те, которые разрешают, и дело бы с концом, никаких бы не было проблем. Вы же сами говорили, что красивые только для купцов и недобитых буржуев.

— Во-первых, молодой человек, речь идет не о красивых санках и бричках, а об удобных, предназначенных для перевозки людей, а не грузов. А во-вторых, это говорил не я, а этот инспектор-инструктор из райкома.

— Действительно, зачем же на грузовых ездить, если есть специальные, для людей, — рассудительно сказал сержант, и что-то продолжил…

Но Николай его уже не слушал. Ему вспомнилась картина, которую он наблюдал из окна конструкторского бюро, когда он туда впервые вошел. Начальника КБ-6, Геннадия Васильевича, у которого был сердечный приступ, подвели к саням-розвальням скорой помощи, и он никак не мог в них устроиться. Ему пытались помочь и возница и женщина-фельдшер, но у них ничего не получилось, и Геннадий Васильевич, в конце концов, просто рухнул на сани, да так и поехал — лежа. Николай тогда с ужасом подумал — как же он будет вставать, когда они приедут в больницу, но его отвлекли его собственные проблемы, и он об этом случае забыл, а теперь вспомнил.

— Вот ты представь, Петро, — продолжал пояснять старичок, — что за твоей дражайшей супругой, у которой начинаются роды, приедут на грузовых санях, и как она, бедолага, на них поедет, или потом обратно, из роддома, с ребеночком. А была бы кошёвка, села бы аккуратненько на сиденье, и поехала — милое дело, и ты бы, рядышком, на сиденье уселся, и ребеночка подержал.

— Да я не женатый, — сконфуженно ответил парень.

— Ты не женатый, так другие женатые. Или вот, к примеру, нужно везти молодых к венцу, в церковь, ну или в ЗАГС, по-нынешнему, — и на грузовой телеге, просто срам, прости господи, да мало ли какая надобность. Больного к врачу, или врачу — к больным ездить, и разное прочее.

— Расскажите, пожалуйста, Петр Уварович, — попросил Николай, — как вы сформулировали ваше Обращение? Попросили, чтобы вашего обидчика отшлепали по попе и поставили в угол?

— Да что ты, парень! Мы все сформулировали, как надо, мы, хоть и тулунские, да тоже не лыком шиты.

— И как же, если не секрет, конечно?

— А вот как. Мы написали, что наша артель встала на трудовую вахту, посвященную приближающейся 25-ой годовщине Октябрьской Революции, и просим вразумить нас, провинциалов неразумных, какую продукцию нам лучше выпускать с политической точки зрения. Мы так рассудили, что товарищ Калинин человек умный, и поймет, о чем идет речь, и чего мы хотим. Возможно, что борьбу с «излишествами» начали вести по всей стране, а это неправильно, вся надежда на товарища Калинина. А то власть народная, а про народ… забыла, — и старичок перекрестился. — Да, если тебе так интересно, вот посмотри, у меня есть копия обращения, — и старичок достал из папки, аккуратно уложенные листочки бумаги.

— Ух, ты! — удивился Николай, — как вы ловко все сформулировали, и даже рисунки сделали. А рисунки-то зачем?

— Затем, чтобы было понятно, какую продукцию мы можем делать, так как названий недостаточно. Ты пойми, что в разных местах разные вещи называют по-разному, а с рисунками все понятно. Ты, я вижу, въедливый парень, пытаешься во всем разобраться, люблю таких, я и сам такой. А как тебя зовут, и чем ты занимаешься?

— Я Николай, и напарник мой тоже Николай. Мы едем в командировку, на Урал.

— Жаль, что так близко, а то заехали бы ко мне в гости, в Тулун, я бы вас на санках покатал, контрабандой, я отличные санки заныкал, никто не найдет. А ты запиши мой адрес, буду рад с тобой встретиться.

— Вряд ли я когда там окажусь…

— Да кто ж знает то, ты запиши.

И Николай, чтобы не обижать старичка, записал адрес на обратной стороне обложки учебника, который был у него под рукой.

Глава 3

— Эй, товарищи, смотрите, Исаев приехал, а говорили, что никогда не приедет! — Зоя подскочила к стоящему в дверях с чемоданом, Николаю, и крепко его расцеловала. Ей, как он подозревал, было далеко за 30, и относилась она к Николаю, как мать к взрослому сыну. — А похудел то как, бедняжка.

— Так в госпитале же был, не на курорте, — послышался чей-то рассудительный голос.

— Знаем мы эти госпитали, — к Николаю подошел фотограф Иван Васильевич. — Завел там себе зазнобу, а то и двух, вот и похудел на почве любви, — он, как всегда, не мог удержаться от скабрезной шутки.

Сотрудники КБ собрались вокруг Николая, пожимали руки, хлопали по плечу, спрашивали про здоровье. Из застекленного кабинета вышел начальник КБ Геннадий Васильевич, которого Николай видел лишь мельком, когда прибыл сюда в первый раз. — Ну, здравствуйте, здравствуйте, товарищ Исаев, рад вас видеть.

— И я, взаимно! Как вы себя чувствуете Геннадий Васильевич?

— Неплохо, спасибо. Меня только вчера выписали из больницы. К сожалению, когда усаживался в эти дурацкие сани, поскользнулся, упал и сильно ударился, ну ладно, это пройдет. Вы потом, попозже подходите ко мне в кабинет, нужно будет переговорить.

— Да, хорошо, конечно, Геннадий Васильевич.

Последней поздороваться подошла Галя. Она, наверняка, слышала шутки Ивана Васильевича, и сделала свои девичьи выводы. — Здравствуйте, товарищ Исаев, — пробормотала она, сунула ему свою узкую ладошку, повернулась и пошла к своему рабочему месту.