Знаменитые судебные процессы

— Я полагаюсь на господа, меня пославшего. По мне бог и церковь — одно и то же. Что тут особенного?

Что особенного? Жан де Ла Фонтен, у которого терпения больше, чем у епископа Кошона, объясняет:

— Есть церковь торжествующая, это бог, святые и ангелы. И есть церковь воинствующая — папа, кардиналы, прелаты, духовенство и все добрые христиане. Эта церковь ошибаться не может, ибо на ней опочил дух святой. Доверяетесь ли вы церкви воинствующей, той, что на земле?

Все ясно. Если Жанна откажется подчиниться церковной власти, ее объявят еретичкой.

Дева прекрасно понимает это, но выбор свой она сделала давно.

— Я пришла к королю Франции по велению господа, — снова повторяет она. — И господу вверяю я все, что сделала и сделаю.

Ее, во всяком случае, предупредили. Последний вопрос Жан де Ла Фонтен задает несколько неосторожно:

— Стали бы вы отвечать святому отцу нашему, папе, более откровенно и правдиво, чем нам, на вопросы, касающиеся веры?

Жанна рада случаю:

— Разумеется. Я прошу, чтобы меня отвели к святому Отцу нашему, — папе, и я отвечу ему на все вопросы.

Ловя своих судей на слове, Жанна еще раз доказывает, сколь она находчива, Но они должны отдать

Жанну на суд англичан, а не папы. Жоп де Ла Фонтен торопится сменить тему.

Следующий вопрос звучит по меньшей мере странно. Это почти признание. Да разве этот человек не слуга англичан прежде всего?

— Ненавидит ли господь англичан?

Жанна улыбается.

— Мне ничего не известно о любви или ненависти бога к англичанам, — говорит она, — как и о том, что он сделает с их душами. Но я твердо знаю, что все они будут изгнаны из Франции, кроме тех, кто здесь погибнет.

Снова Жанна чувствует себя уверенно: она па поле битвы и размахивает своим знаменем. Может быть, господин де Ла Фоптен это почувствовал? Во всяком случае, именно о знамени начинает он расспрашивать Жанну, — о знамени, на котором она велела изобразить двух ангелов, что послужило удобным поводом к обвинению ее в идолопоклонстве.

— Кто заставил вас нарисовать ангелов с руками, ногами и в одеждах? — спрашивает он. — Они именно так вам являлись?

— Их так изображают в церквах.

— А почему там только два ангела?

Жанну явно стали раздражать придирки судей, и oнa сухо отвечает:

— Знамя целиком было сделано по велению господнему, посредством голосов святой Екатерины и святой Маргариты, которые сказали мне: «Возьми знамя, именем царя небесного». Повторяю вам, я все делала по велению господа.

Но Жан де Ла Фонтен не отказывается от мысли об идолопоклонстве.

— А спрашивали вы этих двух святых, не принесет ли вам это знамя победу?

— Они сказали, чтобы я отважно владела им и что господь поможет мне.

Это совсем не то, что хотел услышать судья. Он снова берется за свое:

— На чем основывалась ваша вера в победу? Надеялись ли вы, что вам поможет знамя, или полагались только на себя?

— Я уповала на господа нашего, и только на него одного.

Жан де Ла Фонтен настаивает:

— Но если бы кто-нибудь другой нес это знамя, а не вы, принесло бы оно такую удачу?

— Мне об этом ничего не известно, — говорит Жанна. — Я в руце божьей!

Жан де Ла Фоптен отступает. Уличить Жанну в идолопоклонстве ничуть не легче, чем в колдовстве. Впрочем, он пробует еще раз:

— Почему же ваше знамя внесли в Реймский собор во время коронации вашего короля, отдав ему предпочтение перед знаменами других капитанов?

Жанна с подъемом отвечает:

— Оно было в ратном труде. По справедливости ему подобало быть и в почести.

Достойный ответ солдата. И он еще больше подчеркивает неуместность следующего вопроса:

— Почему вы отказались от женской одежды, которую вам предложили надеть, чтобы вы могли пойти к мессе?

А па самом деле с Жанной торговались, как на рынке: ей разрешат пойти к мессе, если она откажется от мужского костюма, который выводит из себя судей, — костюма, который Жанна будет носить, как подобает воину, до тех пор, пока ее не освободят — именно так объявила она сама.

— Вашу женскую одежду, — отвечает Жанна, — я надену только тогда, когда это будет угодно господу.

Голос Жана де Ла Фонтена становится слащавым.

— Но раз вы говорите, — подсказывает он, — что надели бы женскую одежду, если бы вас отпустили, значит, вы полагаете, что именно тогда это будет угодно богу?

Судья уверен, что хорошо сострил, а на самом деле on только воодушевил Жанну.

— Если бы вы отпустили меня, — говорит она, — я тут же надела бы мужской костюм и сделала то, что повелел мне господь. Я уже говорила — ни за что на свете не поклянусь отказаться от оружия.

Из глубины камеры епископ Кошон, за все это время не проронивший ни слова, цедит сквозь зубы, что на сегодня он наслушался уже достаточно. Тяжелая дверь камеры закрывается за судьями. И опять

Жанна остается одна с английскими стражниками.

В понедельник 2Й мая 1431 года епископ Кошон в сопровождении нескольких асессоров поспешно входит в камеру к Жанне. На этот раз сна у него в руках. Жанна вновь надела мужской костюм. Значит, она еретичка, как говорят судьи. Рецидив ереси налицо. Жанна попалась в ловко расставленную западню.

Уже три месяца, как идет процесс. Три месяца Жанна в оковах, ее охраняют день и ночь, не давая пи секунды передышки. Три месяца судьи неотступно преследуют ее, вновь и вновь бесконечно задают ей одни и те же вопросы. И уже три месяца она не уступает им пи в чем. Ничто не поколебало ее, ничто не испугало, даже угроза пыток. Надо было как-то кончать с этим. Вот почему в середине мая на специальном заседании Парижского университета составлен обвинительный акт из двенадцати статей, который вместе с письмом короля Англии был предъявлен Жанне. Эти двенадцать статей позволяют обвинить Жанну в ереси, колдовстве и идолопоклонстве. Ее обвиняют также в том, что она убивала англичан «из жажды христианской крови».

Двадцать третьего мая ее торжественно призвали отречься от своих «ошибок и позорных дел».

Жанна не дрогнула.

— Я не отказываюсь ни от чего, мною сказанного, — просто говорит она.

И потом добавляет, сверкнув глазами:

— И даже если увижу сложенный костер и палача, готового его разжечь, и даже когда я буду в огне, я не скажу ничего, кроме того, что уже говорила. И с этим умру.

Костер? Судьи ловят ее па слове. Они еще посмотрят… Им ведь надо не только приговорить ее к сожжению, но и заставить ее отречься, отступиться от всего сказанного.