Знаменитые судебные процессы

— Вы довольно странно трактуете факты, метр! — негодует судья. — Если господин Шаль, как истинный коллекционер, и позволил себе увлечься, то исключительно потому, что этот проходимец Врэн-Люка уверил его, будто существует богатейшее собрание автографов, принадлежавших в свое время некоему графу де Буажурдену, личному другу Людовика XIV, Он объявил, что ему поручено обратить в деньги эту фантастическую коллекцию, оказавшуюся в руках какого-то старого чудака, далекого потомка вышеупомянутого графа. Вот с чего началось мошенничество. В дальнейшем Врэн-Люка ловко подогревал страсть господина Шаля, и тому, естественно, захотелось приобрести все собрание целиком.

Внезапно встает сам Мишель Шаль. У него широкий лоб и выдающийся вперед подбородок, он высок ростом и держится очень прямо, несмотря на своп семьдесят семь лет.

— Господин судья, я прошу слова.

Судья знаком приглашает его подойти к барьеру, отделяющему судей от публики. В зале воцаряется напряженное молчание.

— Прежде всего я хотел бы сказать, что у меня не было оснований не доверять этому человеку. Господина Врэн-Люка рекомендовал мне одни из моих друзей, профессор…

Голос у Шаля грустный, но в нем не чувствуется никакого ожесточения. Говорит он медленно, с усилием. Ему явно не по себе.

— …Первые автографы, предложенные мне этим господином, — продолжает академик, — были интересны, написаны прекрасным слогом, без всяких нелепостей… К несчастью, они являли собою лишь отражение моей собственной гипотезы, состоящей в том, что Ньютон позаимствовал у Паскаля кое-какие мысли, — гипотезы, которую я имел неосторожность высказать в присутствии господина Врэ1 г-Люка. А он не постеснялся проиллюстрировать ее подлогами! Судья:

— Вы имеете в виду письма Паскаля, купленные вами у Врэи-Люка и представленные на рассмотрение Академии наук?

Профессор Шаль:

— Да, господин судья. Я имею в виду именно эти письма, которые в тот момент показались убедительными большинству моих коллег.

Защитник Эйльброннер резко перебивает его:

— И все-таки странно, господин профессор, что пи вы, пи ваши коллеги не обратили внимания на то обстоятельство, что Ньютону было двенадцать лет в год этой переписки и что Паскаль в вашем пресловутом письме пользуется математическими формулами, открытыми лишь столетие спустя.

Публика свистит и гогочет. Судья грозит удалит всех из зала. Шаль молчит. Адвокат продолжает:

— Как же это случилось, профессор? И почему вас не смутило, что Верцингеториг, Клеопатра и Юлий Цезарь пишут на французском языке XVI века?

В зале снова раздаются гиканье и смех. Мишель Шаль бледнеет.

— Метр, — глухо произносит он, — по-моему, вы принимаете меня… за дурака!

На сей раз поднимается оглушительный гвалт. Присутствующие потешаются. У какого-то жандарма от смеха даже свалился головной убор…

— Я сейчас все объясню, — говорит Шаль уже намного громче. — Разумеется, я задал этот вопрос Врэн-Люка, когда оп принес мне автографы. И ответ его, по правде сказать, был далеко не глуп…

Раскаты хохота заглушают слова профессора. Судья в отчаянии воздевает руки к небу. Шаль почти кричит:

— Он сказал мне, что это переводы и копии, сделанные в большинстве своем самим Рабле и собранные господином Буажурденом…

Но никто больше не слушает наивных объяснений профессора. Судья отсылает его на место. Он торопится закончить заседание. Все, в сущности, уже выяснено: После нескольких минут совещания суд приговаривает Врэн-Люка к двум годам тюрьмы и пятистам франкам штрафа. Наказание чисто символическое в сравнении со ста сорока тысячами франков, выманенных у профессора Шаля, и четырьмя сотнями страниц доклада Академия наук о переписке Паскаля и Ньютона, — доклада, — надкоторым смеялась вся Европа.

4. СЕСТРЫ ПАПЕН

Двадцать девятого сентября 1933 года выдалось в Ле-Мане очень холодным. Однако не от морозов преждевременно наступившей зимы оцепенел суд присяжных департамента Сарт. Зал застыл от ужаса, слушая обвинительный акт против сестер Леи и Кристины Папен.

Шестого декабря 1932 года полицейский Делеа обнаружил на втором этаже прекрасного особняка в городе Ле-Ман изувеченные трупы матери и дочери Ланселен. Мать лежит на спине, ее лицо залито кровью, глаза кажутся открытыми… Нет, глаз нет вовсе. Их вырвали. Пустые черные глазницы словно смотрят в потусторонний мир. Дочь лежит ниц, ее юбки задраны. На теле следы многочисленных ножевых ран.

На скамье подсудимых две угрюмые молодые женщины — сестры Папен.

Кристине— двадцать восемь, ее сестре Лее — двадцать два. В семье Ланселен они были домашней прислугой.

Совершив убийство, сестры заперлись в своей комнате, разделись и легли в постель, крепко прижавшись друг к другу.

— Мы ждали вас, — сказала Кристина, когда полицейские взломали дверь.

Секретарь суда заканчивает чтение обвинительного заключения.

— Кристина Папен, встаньте!

Опустив глаза, Кристина стоит как истукан. Она в светлом, застегнутом до подбородка пальто. Черные густые брови, резко очерченный прямой нос — жесткое, почти мужское лицо.

Председатель суда Беше сообщает, что сестры Папен ранее не судились, в нескольких словах рассказывает об их детстве — два-три имени, десяток дат, развод родителей. Отец, Густав, исчез неведомо куда. Мать, Клеманс, работает, где придется. Кристина и Лея воспитывались на стороне: одна в сиротском доме Бон-Пастер, другая — в приюте Сен-Шарль. На хорошем счету, после того как обрели «положение», то есть определились с помощью матери в домашние прислуги.

— Кристина Папен, почему, до того как поступить к Ланселенам, вы сменили десять мест? — спрашивает председатель.

Кристина отвечает, не поднимая глаз. Ее голос едва слышен, и адвокат вынужден повторять ее слова.

— Она говорит, что ей там не нравилось. Между тем все предыдущие хозяева заявили, что были удовлетворены работой молодой женщины. Она чистоплотна, честна, трудолюбива, хотя мрачновата и очень скрытна… Но отказывается поступать на работу, если вместе с ней не берут и ее сестру Лею. Кристина — кухарка. Лея — горничная.

— У Лапселенов отличный дом и. похоже, вам жилось у них неплохо?

Кристина Папен молчит. Сбитый с толку председатель суда неуверенно продолжает:

— Вы проработали в этом доме семь лет. Вас здесь сытно кормили, давали вино, конечно в меру… Платили триста франков. Таким образом у вас скопилось двадцать тысяч франков… Чем же вам не угодила семья Лапселен?

Кристина Папен стоит, опустив голову, и, кажется, даже не слышит вопроса. О чем она думает? В душу этой женщины проникнуть невозможно, она загадка для окружающих…

Чем была для нее пекущаяся о респектабельности жена респектабельного поверенного? Она поддерживала в доме строгий уклад и жила старыми понятиями, но, в конце концов, хозяйка как хозяйка. Ни разу, по крайней мере до того вечера, когда произошла трагедия, Кристина не слышала от нее резких слов.