Знаменитые судебные процессы
Шрифт:
— Я не хотела смерти этого человека, нет! Поверьте, я предпочла бы предать гласности все, что угодно, чем стать виновницей такого несчастья.
Зал рукоплещет. Спектакль удался на славу. Занавес опускается, первое действие окончено. Теперь все с нетерпением ждут выхода па сцену подлинного героя: самого Жозефа Кайо, свидетельские показания которого будут заслушаны завтра.
Двадцать первого июля 1914 года у дверей парижского суда присяжных собралась еще более многочисленная, чем накануне, толпа желающих присутствовать на втором дне судебного разбирательства. Необычное сборище: не поймешь, кого тут больше — светских дам или депутатов.
Сегодня предстоит контратака истца. По мнению старшины
— Это он распорядился убить Кальметта, — провозглашает Шеню, усы топорщатся, редкие волосы, стриженные под бобрик, взъерошены, — с целью помешать ему сделать достоянием гласности не любовные письма, вовсе нет — этому он не придавал значения, — но политический документ огромной важности, о публикации которого под заголовком «Исповедь прокурора Фабра» было уже объявлено в газете «Фигаро». Из этой исповеди следовало, что в свое время, будучи министром финансов, Жозеф Кайо оказал давление на прокурора Фабра, чтобы оградить, от судебного преследования Рошетта. нечистого на руку банкира, замешанного в панамском скандале- А все потому, господа, что Рошетт финансировал избирательные кампании Кайо!
Зал приходт в движение. В первых рядах, где посадил своих людей Чекальди, свистят, кричат, размахивают руками, не давая говорить адвокату. Но из глубины доносятся выкрики, враждебные Кайо: «Вор! Продажная душонка! Кайо, Рошетт — оба мошенники!»
Председателю стоит немалого труда восстановить тишину. На этот раз политика решительно одерживает верх над мелодрамой. Старшина адвокатского сословия Шеню продолжает:
— Я утверждаю, что супруги Кайо ни на секунду не верили, что «Фигаро» опубликует их личную переписку! Кстати, и то пресловутое письмо, из-за которого разыгралась трагедия, — письмо, подписанное «твой Жо» и адресованное некогда первой жене господина Кайо, не содержало никаких альковных тайн. Зато оно выставляло на всеобшее обозрение политический цинизм господина Кайо!
Передние ряды снова приходят в неистовство; Шеню грозят кулаками. Снова не обходится без вмешательства Альбанеля. Однако он делает это не слишком решительно, и адвокат с трудом овладевает аудиторией.
— Напрасно шумите, господа, теперь уже поздно! Ваш Кайо разоблачен, — обрушивается Шеню на возмутителей порядка. — С вашего позволения, я здесь сейчас во всеуслышание зачитаю письмо, которое Кальметт имел мужество напечатать, — письмо, которое стоило ему жизни…
Рев в зале. Председатель беспомощно разводит руками. Присяжные в беспокойстве переглядываются. В конце концов роль усмирителя берет на себя адвокат Лабори.
Его крупная фигура невольно внушает почтение, Волевое лицо, грива седых волос возымели действие. Шум затих. Поблагодарив собрата кивком головы, Шеню продолжает:
— Так вот оно, это нашумевшее письмо, опубликованное в «Фигаро». В нем господин Кайо пишет; «Пришлось отсидеть два заседания в палате, одно утром, с десяти до двенадцати, другое в два часа дня, вышел оттуда только в восемь, совершенно измученный, И все-таки я одержал блестящую победу…»
Шеню на минуту прерывает чтение, подчеркивая тем самым важность последующей фразы. Затем продолжает, отчетливо выговаривая каждое слово: «Я ликвидировал подоходный налог, делая вид, что отстаиваю его. Мне устроили овацию и правые и центр, и при этом я не слишком досадил левым…» Выдержав еще одну паузу, Шеню громко восклицает:
— Вот что это за человек! Цинизм, двуличие, ложь…
Лабори
резко обрывает его:— Помилуйте, господин адвокат, ведь прения еще не начались.
Затем, повернувшись к председателю, добавляет;
— Покорнейше прошу не отказать мне в ходатайстве. Если не ошибаюсь, господин Кайо будет сейчас приглашен для дачи свидетельских показа-ний. В связи с этим прошу вас, господин председатель, прежде всего поставить его в известность, что мой коллега зачитал здесь означенный документ и как это было сделано.
В зале напряженное молчание. Председатель говорит, что он действительно собирается пригласить господина Кайо и предупреждает, что никаких беспорядков больше не потерпит. На скамье подсудимых госпожа Кайо, с начала заседания будто погруженная в глубокую задумчивость, вдруг резко выпрямляется, болезненно морща лицо.
— Введите свидетеля!.. Зрители встают с места, толкаются, чтобы лучше видеть.
Расправив грудь, глядя прямо перед собой, Жо-зеф Кайо с надменным видом быстрым шагом подходит к барьеру. У него правильные черты лица, прямой нос, волевой подбородок, лысина; как пишет Морис Баррес, к слову сказать, ненавидевший Кайо, он «и в пятьдесят один год сохранил внешность молодого аристократа, не лишенного налета экстравагантности».
Председатель Альбанель и адвокат Лабори сообщают ему о том, что произошло до этого в зале судебного заседания. Кайо бросает испепеляющий взгляд на Шеню, а затем, обернувшись к внезапно разрыдавшейся жене, удивительно ласково, чего никак нельзя ожидать от человека, известного своей резкостью н властностью, говорит
— Прежде чем ответить на эти гнусные обвинения, я должен заявить, что женщина, сидящая сейчас на скамье подсудимых, оказалась там исключительно по моей вине! Я не смог оградить от людской злобы и клеветы ту, которая дала мне столько счастья, полнейшего, абсолютного счастья, ту, которая была мне не только нежной супругой, но и верной, умной, понимающей соратницей…
Рыдания госпожи Кайо усиливаются. Ее супруг продолжает:
— Я признаю себя виновным перед судом в том, что не уделял достаточного внимания семье! В том, что не замечал, какое губительное действие оказывает вся эта газетная шумиха на мою жену! Не почувствовал, что из любви ко мне она способна на акт отчаяния,. Оправдывая ее, я обвиняю себя.
Публика покорена, Кайо сумел вызвать сочувствие даже у самой враждебно настроенной части аудитории. Настоящий укротитель. «Ждешь удара, а он сама нежность», — тихо произносит кто-то из журналистов.
Кайо умеет быть ласковым, что правда, то правда… Да только ненадолго. Следует ответ истцу. Тон мгновенно меняется.
— Мне нечего было бояться опубликования исповеди прокурора Фабра по делу Рошетта, которой вы, как видно, придаете большое значение, И поясню, почему. Я действительно вынужден был вмешаться и приостановить упомянутое судебное разбирательство. Но мне не приходится за это краснеть, Я поступил так в государственных интересах.
Слышны протестующие возгласы. Кайо незамедлительно парирует:
— Извольте, господа! Быть может, это вам и не по вкусу, но допусти я в свое время суд над Рошеттом, финансовая паника, охватившая тогда страну, приняла бы угрожающие размеры.
Потом, обращаясь к присяжным, он заключает:
— Мои враги бросают мне обвинение в том, будто я обогатился благодаря занимаемым должностям. Ложь, И сейчас я докажу это. Я получил в наследство от отца миллион двести тысяч франков. Так вот, сегодняшний мой капитал не превышает этой суммы!.. Что же касается господина Кальметта, которого здесь пытаются представить невинной жертвой, то он оставил после себя колоссальное состояние, У меня есть при себе его завещание: наследники получат более тринадцати миллионов франков!