Знаменитые судебные процессы

Следующим выступает свидетель, появления которого уже давно ждали, брат доктора Петио — Морис. Печальный, тщедушный, бесцветный человечек, но… Петио. Ничего не скажешь, он очень похож на того, другого. Разница только в том, что взгляд у него не такой пронзительный, как у Марселя Петио, Морис не доктор медицины. Он электрик, и совершенно очевидно, что ему мучительно неловко находиться в центре внимания всех этих людей, собравшихся в зале суда.

— Говорите громче, — просит председатель.

— Не могу, — отвечает Морис Петио слабым, прерывающимся голосом.

Морис болен, тяжело болен. Все притихли, чтобы лучше слышать этого человека, отчаянно защищающего своего брата. Никогда, никогда в жизни он не поверит в виновность Марселя. Убийства? Да, он совершал их, но делал это из патриотических побуждений. И оп, Морис, считает, что трупы, обнаруженные на улице Сюер, не что иное, как трупы солдат вермахта.

Мориса Петио засыпают вопросами. Свидетель старается изо всех сил. Суд обращает внимание на мельчайшие подробности; он не может разобраться в хитросплетениях этого сложного дела. Доктор Петио поднимается со своего места:

— Чем больше вы распутываете, тем больше вы запутываетесь.

— Да, это так, — рассеянно отвечает председатель суда Лезе: он явно думает о чем-то другом.

Снова смех, оживление в зале. Судебное заседание приостанавливается. И па этот раз последнее слово оказалось за Петио.

На следующем заседании суда у присутствующих в зале мужчин перехватывает дыхание: шляпка из выдры, рыжие волосы, громадные очки — да это просто Грета Гарбо идет по залу суда к месту дачи свидетельских показаний! Как в Голливуде! Но нет, все не так: имя этой дамы Эриан Каган. Пятьдесят лет, а как держится! Ее внешность сыграла немаловажную роль в предприятиях Петио. Все с нетерпением ждут ее показаний. Еврейка по происхождению, Эриан Кагэп встретилась с доктором Петио в салоне-парикмахерской постижера Ферье. Очень скоро она узнала, что Петио, или доктор Евгений, стоит во главе организации, занимающейся переправкой людей за границу.

— Для меня Петио был богом! Спасителем обездоленных еврейских беженцев…

Она преклонялась перед ним, полностью доверяла ему… Она и сама бы воспользовалась услугами доброго доктора, да предпочитала сначала направлять к нему своих друзей, конечно богатых друзей. И все они отправились в это путешествие, откуда не было возврата. Итак, Эриан Каган, прекрасная Эриан, не была ли она также «загонщицей»? Послушаем ее:

— Теперь я понимаю, какой отличной приманкой я была. Петио говорил, что не может обойтись без меня… Впрочем, я припоминаю, что он с особым пристрастием расспрашивал меня о материальном положении моих друзей. И о моем тоже. Но меня, господин председатель, не так-то просто провести, я сразу почувствовала, что ему нужны наши деньги.

Однако это не помешало Эриан Каган по-прежнему направлять клиентов к Петио, И чего стоят сегодня слезы, которые появляются у нее на глазах, когда она вспоминает, например, чету Бастон, очаровательных людей, попавших в эту ловушку. Когда Эриан рассказала им о докторе Петио, кто-то из них воскликнул: «До чего замечательны эти французы!

Они приходят на помощь иностранцам, евреям, даже совершенно не зная их». Метр Флорио, сидящий на отведенном для защиты месте, улыбается. Не он один из сидящих в зале полагает, что мадам Каган «переигрывает». Впрочем, она и сама это замечает и тут же пытается оправдаться:

— Я сама еврейка. Мне тоже казалось, что меня преследуют, как дикого зверя… Про меня говорят, что я авантюристка, наводчица и даже агент гестапо. Это низость! Нельзя так унижать бедную женщину!

Эриан Каган вынимает из сумочки какую-то бумагу… Это документ, свидетельствующий о ее причастности к движению Сопротивления. И с пафосом добавляет:

— Вот, господин председатель, бумаги, из которых ясно, кто я на самом деле.

Председатель суда Лезе никак не реагирует, но в дело вмешивается прокурор Дюпен:

— Все правильно, справки, наведенные о госпоже Каган, подтверждают ее участие в движении Сопротивления.

И тогда поднимается Флорио:

— Это уже что-то повое! В вашем досье, господин прокурор, говорится, что свидетельница — отъявленная интриганка и что надо с осторожностью относиться к ее измышлениям.

— Мы разберемся с этим позднее, метр! Но нет, Флорио не намерен оставлять вопрос открытым.

— Сколько получала свидетельница за переправку людей за границу?

— Я ничего не получала, — отвечает Эриан Каган. Метр Флорио иронически улыбается и снова идет в атаку;

— Не состояла ли госпожа Каган в связи с немецким офицером?

Свидетельница протестует:

— Он был австриец.

— Гитлер тоже был австрийцем!

Замечание Флорио попадает в самую точку; в зале шум, волнение. Адвокат продолжает:

— Госпожа Каган проживала в доме, хозяйка которого принимала у себя немцев. Довольно странное место для того, чтобы скрываться от нацистов… Кроме того, ее видели однажды в штабе гестапо.

— Возможно, — соглашается Каган.

Но Флорио не отступает. Напротив, теперь он обвиняет. Прокурор Дюпен протестует и пытается защищать свидетельницу. Между Флорио и Дюпеном разгорается перепалка. Спор становится настолько ожесточенным, что председатель суда вынужден прервать заседание… После перерыва Флорио возобновляет наступление. Возникает вопрос о досье, содержащем материалы о сотрудничестве Эриан Каган с немцами.

— Где это досье? — спрашивает Дюпена адвокат Петио.

— Не знаю.

— Зато я знаю. И я даже скажу вам его номер…

И тут Петио, который до сих пор сидел с совершенно отсутствующим видом, неожиданно восклицает:

— Меня оскорбили!

Все переглядываются. Что он имеет в виду? Петио просят объясниться. И он говорит то, что должен был сказать двадцать четыре часа тому назад, когда свидетель Кадорель заметил, что его неприятно поразили грязные руки доктора Петио. У медика руки не должны быть грязными, это верно… Петио удручен тем, что не отреагировал на это замечание своевременно, и хочет сегодня предоставить необходимые объяснения,

— Я, должно быть, испачкал руки, копаясь с велосипедом, — говорит он.

Следует долгий и нудный монолог. В зале раздаются смешки. Петио еще больше выходит из себя:

— Но даже если предположить, что у меня тогда были грязные руки, то про меня по крайней мере нельзя сказать, что я замарал их, присягая Петену.

— Я запрещаю вам наглые выходки, — негодует председатель.

— Наглые выходки? По отношению к кому? К Петену?

Председатель Лезе молчит. Он знает, что многие его коллеги в свое время приносили присягу Петену, Он отпускает свидетельницу. Инцидент исчерпан. Но от показаний этой женщины остается неприятный осадок. Еще раз процесс Петио проливает свет па малопривлекательные стороны жизни общества. Можно только удивляться тому, как прокурор Дюпен мог опираться на показания таких свидетелей.

Полной противоположностью Эриан Каган явилась следующая свидетельница: достойная, трогательная госпожа Дрейфус, вдова одной из жертв Петио. Она рассказала печальную историю своего мужа Ивана Дрейфуса, молодого и богатого эльзасского промышленника, который поставлял радиопередатчики участникам движения Сопротивления. Он был арестован немцами и посажен в компьенскую тюрьму, где поневоле оказался втянутым в махинации ловких проходимцев и немецкого полицейского комиссара Йодкума, занимавшегося делами евреев. Как же все это происходило? По их словам, до сведения гестапо дошло, что таинственный доктор Евгений хвастается, будто нелегально переправляет евреев за границу. Надо устроить ему ловушку. Дрейфус будет приманкой. Гангстеры и бывший комиссар полиции связываются с семьей Дрейфус: Иван может быть освобожден за соответствующий выкуп. Семья платит. Но этого мало. Нужны еще деньги, еще и еще. В общем было выплачено три миллиона четыреста тысяч франков золотом. Но кроме того, требовалось, чтобы Дрейфус подписал два письма, заявляя о своем согласии доставлять немцам некоторые сведения. Дрейфус соглашается и на это. Он хочет одного; вырваться и скрыться, разумеется не сдерживая никаких обещаний. Дрейфуса освобождают, но он и не подозревает, чему обязан своей свободой. Некий Гелен, занимавшийся различными сделками, сразу же вызывается помочь Дрейфусу.