Золотое солнце

— Как ты здесь оказался, Раэмо? И, прах побери, почему не пришел в полдень на наше место?

Вместо ответа он протянул ко мне руки.

— Кричать из окна — всех на ноги поднять. Прыгай сюда, здесь и поговорим. Не бойся, я поймаю тебя.

Вздохнув, я задрала юбку чуть ли не выше колен, перекинула подол через руку и полезла на подоконник. Сильные руки подхватили меня, и я еще не успела испытать по этому поводу никаких чувств, как уже стояла на земле.

— Что это значит?

— Прости, что так получилось, светлая Ланин... В общем, я пришел с тобой проститься. У нас есть стража, может быть, полторы, но потом я должен уйти из Лабий.

— Но почему? — Растерянность сразу обессилила меня, и я, не смея искать поддержки у Раэмо, прислонилась к стене дома.

— Помнишь, я говорил, что в некоторых городах Империи меня знают как Подстрекателя? Мои песни слушали везде, но только в Вилее и Орике, послушав их, начали отказываться воздавать императору божеские почести. Власти очень быстро выясняли, в чем исток непотребства, но всякий раз мне удавалось уйти до того, как заваривалась серьезная каша. Здесь, в Лабиях, я был достаточно осторожен, однако все сложилось еще хуже.

Оказывается, в городе уже какое-то время отирается чиновник из Вилеи, который неплохо знает меня в лицо, а я, наоборот, совершенно его не знаю. Сегодня, когда я отправился к Кермийскому потоку, меня попытались схватить. Я чудом ушел и весь день таился в самых невообразимых местах...

Только теперь я присмотрелась к внешнему виду Раэмо. Состояние одежды полностью подтверждало правоту его слов — кожаные штаны в грязи, рукав разодран так, что виден нарисованный браслет, на накидке брызги крови, а щиколотка туго перетянута головной повязкой.

— Не беспокойся, я не ранен, — перехватил мой взгляд Раэмо. — Пара царапин да сильный ушиб стопы. Перетянул в основном потому, что всю ночь идти. Но не простившись с тобой, уйти я не мог.

— Спасибо... — Что еще я могла сказать? Чувства — не знаки и символы, их я не то что правильно выразить — осознать не всегда могла.

— Пойдем посидим немного на прощание. — Раэмо чуть тронул меня за плечо. — Вон под теми розами — кажется, там есть очень подходящие для этого камни.

...Разговор не клеился. Да, конечно, с Раэмо можно было и просто молчать, от одного этого на душе делалось теплее, но молчать сейчас, в наши последние мгновения, казалось мне неправильным и недопустимым. Тем более что во мне все крепло и крепло ощущение, что эта ночь предназначена стать в моей судьбе почти такой же переломной, как та, когда мы с Малабаркой жгли свои прежние жизни. Но что поделать — ничего серьезного и важного не шло на язык ни мне, ни Раэмо. Обмен парой малозначительных фраз — и снова молчание...

— Кошачья Звезда поднялась в зенит. — Раэмо с видимой неохотой поднялся на ноги. — Мне пора, Ланин. Если не трудно, помоги мне взобраться на оливу у стены, а то с арфой да с жесткой повязкой на ноге это так неловко...

С третьей попытки я все-таки подсадила Раэмо на толстый сук, почти ложившийся на ограду дворика. Сделала шаг назад — и тут меня рвануло за шею. Какой-то сучок зацепился за цепочку, на которой висел мой знак зари. Не разобравшись что к чему, я дернулась, пытаясь высвободиться.

Все произошло в мгновение ока — тонкая золотая цепочка порвалась, ракушка упала с нее, скользнула по гладкому камню вдоль стены и исчезла в уходящей под стену канаве, по которой в проулок стекала грязная вода из дома. Когда я вскрикнула, было уже поздно — помои сомкнулись над моим талисманом.

— Что случилось, Ланин? — Раэмо свесился с ветки, рискуя упасть и тем свести на нет все мои старания.

— Мой знак новой участи! — всхлипнула я. — Прах подери все на свете... — Уже не первый раз за сегодняшний день из моих глаз хлынули слезы. Впрочем, Раэмо, как всегда, понял меня без объяснений.

— Погоди чуть-чуть. Сейчас я спрыгну, и попробуем достать...

— Не смей! — Я так и вскинулась. — Во-первых, второй раз я тебя туда не закину, а во-вторых, провозимся полстражи, и при этом неизвестно, достанем ли. А тебе уже бежать пора... — Я всхлипнула еще громче. — Проклятие, хоть бы в реке или море ее утопить — все не так обидно было бы, так нет же — в сточной канаве!

— Ты права. Лезть в темноте в эту гадость, даже не будучи уверенным, здесь оно или уже по ту сторону стены... — Раэмо снова завозился на своей ветке, высвобождая одну из рук. — Только не плачь. Ни одна побрякушка на свете, будь она хоть трижды знаком, не стоит твоих слез. Может быть, вот эта вещица утешит тебя?

Он запустил руку в вырез рубашки и аккуратно уронил мне в руки какое-то украшение. В слабом ночном свете — луна только-только начала подниматься на небо — я с трудом рассмотрела подарок: простенькая медная цепочка, позеленевшая от долгого ношения, а на ней — камень, в первый миг показавшийся мне капелькой смолы. Казалось, даже в почти безвидной ночи он сияет теплым медовым сиянием, отдавая моим рукам и глазам силу обласкавшего его солнца. У себя на родине я видела такое чудо всего несколько раз — его называли каплями застывшей крови драконов, побежденных Лоамом и Серенн, и ценили выше всякой меры.

— Солнечная слеза, — пояснил со своей ветки Раэмо. — У нас, талтиу, их дарят таким, как я, в день посвящения. Считается, что этот камешек удесятеряет силу сказанного слова. Так что владей невозбранно во славу Единого.

— А как же ты сам?

— Силу моих слов удесятеряет вот что. — Он похлопал по чехлу с арфой. — Мне этого хватит, иначе плохой из меня Чеканщик Слов.

— Что ж, как говорила когда-то моя няня, подарки требуют отдарки. — Только теперь я вспомнила про изделие своих рук. Выхватив тесьму из рукава, я резко швырнула ее вверх:

— Лови! За слезу солнца — глаз неба!

— Ох ты! — Судорожным движением подхватив мой дар, Раэмо долго рассматривал его, а затем кое-как одной рукой пристроил на голову. «Сапфир» сверкнул над его бровями голубой звездой. — Даже неловко носить такую красоту...

— Ничего, носи. В память обо мне. А теперь беги скорее, а то и в самом деле будут неприятности. Да хранит тебя Единый, Раэмо Терновник!

— Да пронесет Он тебя по жизни на своей ладони, Прекрасная Лань! Прощай! — С этими словами Раэмо перелез по ветке через стену. Удар босых ног о мостовую, сдавленный вскрик: видно, прыжок отозвался в ушибе изрядной болью. И последний возглас — уже незримым, из-за стены:

— Запомни навсегда — смерти нет!

Я еще довольно долго стояла, прислонившись к стволу оливы, устремив взор в никуда... Только что по узкому грязному проулку от меня ушел человек, с которым я могла быть счастлива всю жизнь. Лучший собеседник, которого я когда-либо знала, все понимающий и прощающий, щедро дарующий свое тепло всем, кому оно нужно. И, может статься, один из самых искусных любовников, какие только рождались на свете. Человек, с которым мне было бы достаточно просто жить. Делить один кусок хлеба, танцевать под его арфу, вместе молиться Единому, а все свои необыкновенные идеи сразу же высказывать в доверительном разговоре... и не желать им иного слушателя.