Золотое солнце

И никогда не исполнить свое предназначение. Никогда не изменить мир с помощью того, что даровано только мне. Никогда не стать Прекрасной Ланью, навсегда оставшись только Ланин. В самом деле, зачем что-то делать, куда-то двигаться, если все, что надо для счастья, уже дано тебе в готовом виде?

Только сейчас я до конца, до последней капли, осознала, что вовеки не пожелаю себе иной судьбы, кроме Малабарки.

— Спасибо тебе, Единый, за то, что свел меня со своим посланцем, — прошептала я, надевая подарок Раэмо. Медная цепочка оказалась короче золотой, и солнечный камешек лег мне как раз на сердце. — И трижды спасибо — за то, что снова развел.

Подойдя к окну в свою комнату, я снова намотала подол на руку, на этот раз обнажив и бедра. Да, без посторонней помощи залезть назад будет не так просто...

«Не надо никуда залезать», — вдруг раздался во мне какой-то странный внутренний голос. «То, чему суждено исполниться в эту ночь, уже на пороге».

От неожиданности платье выскользнуло из моей руки. Что это такое? Уж не ты ли, Единый, заговорил со мной снова?

Ответа не последовало.

Скажи хотя бы, что от меня требуется!

«Просто иди во двор и жди. Последние капли вытекают из разбитого сосуда, имя которому ожидание. Скоро, скоро...»

Осторожно, стараясь не нашуметь, я проскользнула через дом — иным путем из заднего дворика в главный двор попасть было нельзя. Сердце мое, неизвестно почему, забилось учащенно.

В главном дворе я прождала самую малость. Затем на улице послышался перестук копыт, звяканье сбруи, негромкие голоса... четыре всадника, нет, только три... Размеренный цокот замер у самой двери в стене. «Кто там?» — вскинулся привратник, очнувшись от полудремы.

— Малабарка Габбал. Открывай давай!

Дверь приоткрылась, и я успела заметить лишь плащ цвета моря в теплый летний вечер — надо же, я и не знала, что у него есть такой...

В полном молчании, забыв даже вдохнуть, я кинулась в объятия того, кто стал моей судьбой, и обняла его с силой, какую даже не подозревала в своих довольно слабых руках.

Стальная хроника Глава 4. Шепот оседающей пыли

От Лабий два дневных перехода до маленького городишки Регул Каструм, а это уже и есть Средняя Аннония. Конечно, рассказал мне одноглазый центурион Септимий Руф, переходы бывают разные. Одно дело, хых, сколько проходит пехота. Другое дело, хых, сколько конница проходит. И опять же, пехота бывает разная, а конница — и подавно. Так вот, в большом войске, когда двигаются отряды и пеших, и конных бойцов всякого рода, переходы считают по тяжелой пехоте. По галиарам. Так и только так. Их ведь больше всего. И они решают дело.

Иными словами, от Лабий до Регула Каструма два раза по столько, сколько пройдет тяжелый пехотинец-галиар со своим квадратным щитом за два дня. Если его, снасть камбалья, не торопить, но и не давать расслабиться.

Этих, галиаров, и впрямь всегда большинство. Руф говорит, когда он, карась копченый, родился, так было, и надеется, что вот уйдет душа в подземное царство, в смысле помрет он, а все еще так и будет. Устройство, мол, толковое, лучше не придумаешь. Не знаю, поглядим, каково оно в деле, устройство это. В гали — десять когорт тяжелой пехоты: лучников и мечников. Ну копейщиков чуть-чуть. Когорты делятся на манипулы, а манипулы на центурии. Всего четыре тысячи строевых бойцов, не считая офицеров, лекарей, обозников, писцов. Еще положено иметь восемьсот человек легкой пехоты — с пращами, луками, дротиками. Эти должны первыми накидываться на врага, силенки прощупывать, пугать. Что в них толку, Аххаш, так я и не понял. Зачем щупать, зачем пугать? Ладно. Еще должна быть тысяча конницы. Или больше. Всего, то есть, тысячам к шести. На моей памяти, вольный народ такими купами не собирался. Это, наверное, десять или пятнадцать стай, если их вместе свести. Старики рассказывали, еще при деде моем Таране был великий поход на лунных... И то собралось только восемь стай. А тут считают — не большой важности дело, маленькая армия из маленькой провинции...

Правда, шести тысяч они не собрали. И пяти-то тысяч не собрали. В Регуле Каструме позвали меня на военный совет. Прихожу в палатку претора — так имперцы старшого у себя называют. Тут и галиад Гай Маркиан, он вроде помощника или заместителя у претора, и старший центурион Руф, и трибуны воинские, четыре головы, никак имен не запомню, кроме одного, Гая Манлия. Про Манлия люди хорошего мнения, да и Руф тоже. Мол, ничего, отличает дротик от бабьей сиськи, знает, мол, что иначе ухватываться надо... Чем их трибуны занимаются, я не умею понять. Кем-то они по очереди командуют, но кем? Наверное, сам Нергаш не объяснит. Еще командир легковооруженных — пузатый, весь оплывший, как он только хребтину коню своему еще не сломал? Сам претор, Луций Элий Каска. Седой, на вид крепкий еще, глаза глядят сурово, на коня резво запрыгивает. Только знаю я таких людей, в них снаружи все крепко, а внутри, Аххаш, нет нужной прочности. Раз вдаришь — стоит. Другой вдаришь — стоит, нормально. А на третий раз ты в нем дыру кулаком проделаешь, был вояка и нету, кулак твой у него из поясницы торчит, труха осыпается... Ну точно. Руфая хотел расспросить: какие, мол, у нас мастера, что за народ, дело знают? Руф кочевряжился. Не может он своих перед чужим ругать, не в характере это у Одноглазого. Потом сказал: Гай Маркиан — знатный человек. Хорошего рода. И оратор порядочный. А Луций Элий Каска по роду и знатности еще выше стоит, к самому Громовержцу род его восходит, отец у Каски был умный человек, а мать — порядочная, добродетельная женщина, в трех войнах сам претор участвовал, будучи на разных командирских местах, император Констанций Максим его хвалит, а еще претор смолоду отличался такой силой, что в кулачном бою снискал себе венок.

Я оторопел:

— В деле-то они... как?

Руф злится:

— Сказано, в кулачном бою снискал себе венок!

— Вот же чума! А по камню он не мастер резать?

— Нет, — говорит мне Руф.

Какая дурь выходит, если я понял правильно: Каска от Маркиана отличается точно настолько, насколько здоровое крепкое дерьмо лучше жидкого поноса. Выпало нам с Руфом невезение. Не той гранью кубик лег.

Я по привычке посчитал, сколько нас тут собралось, в палатке. Давно не считал. К чему? Те боги ушли, этот бог, наверное, даст иные приметы и обычаи... Вышло худое: несчастливое число 13. Пустое, конечно, дело. Но что-то из-за этого мне сделалось зябко.

Каска завел разговор о том, сколько у нас всего людей. Он рассчитывал на пять тысяч шестьсот, но впечатление другое. Я опять удивился: чего ж он вышел, таких вещей не зная? Торопились, конечно, но... Ладно.

Принялись считать. Сам претор из Мунда привел и в Лабиях набрал пять сотен конницы. Того, вернее, что в Империи конницей называют. Я так понял, в конниках у них тут служат молодые парни из богатых семей. То-то, вижу, у них шлемы разной масти, оружие все в затеях, серебро-золото, плащишки расшиты всякими зверями-цветами, хороших денег стоит... Обязаны служить, вот и служат. Кое-кто, правда, вместо себя наемника поставил, но тут надо было доказать: мол, здоровье хлипкое или императорское разрешение, или еще какая-то дребедень, только бы не служить. В общем, пять сотен. Моих людей триста десять. Ну, нас одного за половинку считают. Носы морщат, не говорят, но понятно: сброд вы, и ничего иного. А настоящий-то сброд у Каски за легковооруженную пехоту сошел. Вот где бродяга на бродяге, как бы им оружие свое до боя донести и по дороге не пропить, хотя б и под страхом смерти... Такие оборванцы! Этих — три сотни, понемногу подходят еще отряды из разных мест. Может, соберется их с шесть сотен голов. Главный недобор у галиаров. Изо всех сил старался Наллан Гилярус, но не вышло у него в бедной провинции набрать столько солдат. Галиаров три шестьсот. Правда, выглядят они исправно, нехватки почти ни в чем нет, разве, жалуются, стрел маловато, да оружие каждому третьему досталось из каких-то старых трофеев, на новое денег не нашлось.

Итого, значит, четыре тысячи семьсот с мелочью. Хмурится Каска. Поздно, дурак, хмуриться. Корабли не в море латают.

Потом разговор зашел о гарбалах, мол, их-то сколько? Выходит, и тут нет ясности. Во-первых, императорские лазутчики сообщают о десяти тысячах... Зашумели. Верится с трудом, такая силища... Раньше такого не бывало, мол. Во-вторых, проконсул вилейский Патрес Балк вызнал от купцов: точно, собрал их реке Аламут больше чем обычно народу, по всем признакам, на обычный набег не похоже. Это одно. А другое говорит местный, аннонский пропретор. Предали его, в засаду загнали, от малых отрядов пострадал, попросту, от варварских банд. Да и не бывало никогда, чтоб через Анно- нию и Лирию гарбалы в тяжкой силе проходили. Так, скорым изгоном, за добычей и обратно... К тому же префект Гилярус обещал прислать еще солдат, когда соберет. Сколько? Ну, этот вопрос до конца не ясен... Аххаш! Гадают. По всему выходит, хочется тут кое-кому отличиться, дать гарбалам как следует, разогнать «варварские банды»...

Руф голос подал:

— Патрес Балк — уважаемый человек. И опыт его всем известен. Он бы не стал напрасно шум поднимать. Надо бы встать нам тут, у Регула Каструма. И стоять крепко, пока не будет ясно, сколько людей идет за хвостом волка-Аламута.

И на меня косит: не подумай чего, мол, ты тоже в волках числился, а теперь в цепные псы перешел, вроде меня. Я кивнул ему.

Встает Гай Маркиан. Лицо важное. Приосанился.

— О, мои товарищи по оружию! О, храбрецы! О, защитники Великого Мунда! Ужели привыкли мы бояться врага, сколь бы страшным он ни был? Ужели робость овладела сердцами? Ужели духи предков не вопиют?

Луций Элий Каска его не останавливает. Тот нажимает голосом:

— ...Я взываю к вашей доблести. Мужи стойкие, обученные сражаться правильным строем, гордые своей принадлежностью к сильному народу, не должны бояться никакого врага. Сколько их, этих варваров? Пять тысяч? Десять? Пятнадцать? Одного нашего солдата поставлю, не колеблясь, против трех гарбалов! Я не говорю об их варварском бесчинии. Я не говорю об отсутствии дисциплины. Я даже не говорю о полном отсутствии опыта правильной большой войны у их вождей. Я лишь вопрошаю вас: доколе терпеть нам их дерзость? Доколе не верить нам в слова доблестного аннонского наместника и пропретора? Доколе робость наша будет препятствием нашей славе? Напряжем наши мышцы! Поразим врага оружием! Вот путь, достойный сынов Великого Мунда.