125 rus

Серегиной дачи, разглядывая сливовые деревья и пиная камешки под ногами.

Мерзким пятном высился огромный сгоревший дом, мимо которого было жутко даже

пройти. Он стоял на металлических сваях, так, что можно было забраться под самое дно

строения. Что я и сделал. Там было так же мерзко и страшно. Ползая на коленях по

зарослям полыни под домом, я только изранил ладони осколками битых стекол. То и дело

я натыкался на самые что ни на есть странные предметы: сломанная расческа с клоком

чьей-то шевелюры, ржавая губная гармошка, мотки засвеченной пленки. Помимо полыни,

там росло несметное количество поганок. Апогей готического ужаса, Замок Отранто в

миниатюре. Выбравшись оттуда, я обошел сгоревший дом против часовой стрелки.

Разыгравшееся воображение рисовало то, что могло быть за мутными окнами и искусно

резными ставнями трехэтажной махины.

Вечерело, кукушкина песня наводила еще большее уныние. Я вернулся на тропинку,

ведущую на вершину сопки. Перед самым лесом стоял другой заслуживающий

отдельного разговора дом. Правильнее было бы назвать его коттедж. Стены были

покрыты оргалитом, расписанным всякой фантасмагорией: царевна-лягушка, тигрята,

бабочки… Наверное, в семье было много детей. Только одно портило картину – оргалит

прибивали гвоздями, которые после многих дождей заржавели и в некоторых местах

покрыли тигрят-лягушат оранжевыми подтеками. Такая вот ложка ржавого дегтя в

детской медовой сказке.

Я сел на опушке леса, скрестил ноги по-турецки и достал диктофон. Я приберег ответ

на вопрос «Почему Вы хотите убить Миру?» на десерт, специально подыскивая

подходящий антураж. Мне хотелось чего-то захватывающего, чтобы кровь стыла в жилах,

чтобы кукушки куковали, а сгоревшее поместье с привидениями пугало меня своими

обломками старых расчесок. Итак, поехали…

«Иногда она может зваться Мирабель, может –Мирослава, а то и вовсе Мирра, с

двумя раскатистыми «Р», как растение. Но мне проще называть ее в четыре буквы,

которые были пришпилены когда-то до нашей эры, до рождества Христова, на нашем

автомобиле. Он назывался Mira Daihatsu, был синего цвета, о трех дверях, и крайне

маленьких размеров. Тачка разбилась к чертовой матери. Мира же, будучи крайне

маленького роста, короткими ручонками своими давала мне подзатыльники, когда я

училась водить. Хлопала меня по плечу, подзадоривала: «Рули, мой юный пианист». Да,

имен- но так. Или «веди машину, юный пианист».

Она грохнула всех, кто посмел меня обидеть. Да-да, вот так взяла, приехала и прямо в

упор. Но об этом я вам не расскажу. Миру бесит, что я не ем. Ей-то хорошо, она же

азиатка. У них своя история, у нас – своя. Как можно жрать, зная о ленинградской

блокаде. Черт, да я недостойна того, чтобы есть. Я даже представить не могу себе эту

чертову жратву. Мы должны отдавать дань памяти, жертвовать. Только почему-то

мало кто разделяет мои взгляды. О да, это выносит мне мозг.

Я не злюсь только при Мире, иначе, когда я злюсь, она зажимает мне рот, тащит в

ванную, ставит под ледяную воду. Родители никогда бы такого себе не позволили. А я

сама попросила Миру об этом. Потому что, если я буду злиться, это добром не

кончится. Я так уже танцевала на кухне сутки без перерыва под всякие рок-н-ролльчики.

Чак Берри, знаете ли. Или тот же Элвис. Мира тогда уехала в командировку, и мне

приходилось со всем справляться самой. А это тяжело, ох как тяжело… Мира –

контроль. За это я ее обожаю. И ненавижу, разумеется. Она регулярно выносит мне

мозг с призывами больше питаться, иначе умру от истощения. Другие ссоры тоже,

конечно, бывают.

Поэтому я думаю, что единственный способ вырасти – избавиться от Миры. Не надо

ей больше подниматься по ступенькам и гаркать на меня: «А ну марш в машину!». Я-то

знаю, что она там будет делать. Она до сих пор считает, что мне рано видеть трупы и

кровь. Но я все равно это вижу. Когда кладу ее линзы в специальные маленькие

контейнеры, я вижу отраженные лица тех, кого она того. Когда отстирываю ее платье

от брызг чужой крови… Я все знаю. Я знаю, что она красит волосы в рыжий цвет для

того, чтобы кровь убитых ею была не так заметна до тех пор, пока она не доберется до

душевой кабинки. Там она поет. Она поет под душем Милен Фармер или Патрисию Каас.

Мне не особо нравится, если честно. Я больше тяжелую музыку люблю. Знаете, чтобы

энергией заряжаться. У меня настроение улучшается от тяжелой музыки. Реально

тяжелая музыка –это чертовски охрененно.

Однажды Мира подарила мне ожерелье из ракушек и голубых бусинок. Она чмокнула

меня и сказала: «Анюта, моя русалочка». Ожерелье она купила в Париже, с Жан-

Батистом. Мне на тот день рождения ничего больше не нравилось, ни куклы, ни

сладости – ничего не могло сравниться с подарком Миры.

Еще она подарила мне губную гармошку Hohner. Тогда мне очень нравился блюз. Мадди