125 rus

вроде как со мной перестали здороваться, хихикали за спиной, и все время красноречиво

вздыхали, дескать, как жестока судьба их наказала – чертовски трудно сидеть в одном

кабинете с этой «сраной япошкой», которая не реагирует на провокации. Мне было легко

с ними: выстроенной стратегии их бойкотирование и смешки не имели, а я всегда знала,

что лежит во внутреннем кармане моей сумочки, и привыкла сохранять невозмутимость.

Полезный навык, между прочим. Когда тебя обижает в школе сосед по парте и ты в слезах

говоришь об этом маме за ужином, а на следующий день обидчика и всю его семью

стройной шеренгой увозят в морг: тут поневоле станешь спокойным человеком. Просто из

одного осознания собственной силы. И безнаказанности, да простит Господь мою

семейку. Если бы я срывалась на каждый косой взгляд в метро, половины населения

планеты уже бы давно не существовало. Ну, половины населения Японии точно. Поэтому

я и стараюсь всегда оставаться беспристрастной и хладнокровной. Потому что не зря ведь

было заповедовано нам уметь прощать.

Только поняла я это, увы, слишком поздно. Два месяца держала спину прямо,

подбородок высоко, приходила на работу и покидала ее, мысленно рисуя вокруг себя

защитные круги, стеклянные купола, магические щиты. Что только подливало масла в

огонь армии моих ненавистников. Разумеется, они ждали другого. Хотели, чтобы я

расплакалась в туалете, а потом вышла и проблеяла «ребята, ну давайте жить дружно».

Проклятие кота Леопольда – смотрела этот мультик с маленькой Аней. Эх, мы все ведь

пацифисты… Но именно тогда мне не хотелось прогибаться. В первую очередь потому,

что эти люди были никем для меня, и, положа руку на сердце, проблемы были не у меня, а

у них. Поэтому я продолжала учить язык, читать Флобера и… молчать.

Нападки усилились. Когда со стороны любой человек мог наблюдать следующую

картину – моя напарница Мари Б. стоит на столе, хлопает себя по крутым бокам и орет в

мой адрес что-то крайне грубое и оскорбительное, а я сижу за соседним столом и, как ни в

чем ни бывало, печатаю отчет, смотря только в монитор, я решила, что с меня хватит. Не

гонений и оскорблений, а психоза и гротескных сцен. Поэтому чудесным снежным утром

двадцать пятого декабря я достала отцовский пистолет, и убила всех, кто сидел со мной в

одном кабинете.

Никогда не забуду это ощущение первого живого выстрела по живому. Отдача в руку

была, кажется, во много раз сильнее, чем на тренировках с учителем и неодушевленными

деревяшками. Раз – и пергидрольные локоны Катрин И. становятся насквозь мокрыми и

клейкими из-за томатного сока, который почему-то тоже зовется кровью; ее лицо стекает

вниз долю секунды, расслабляется, а потом и голова, такая легкая головушка, костяшки-

черепушки с высоты падают на стол. Будто девочка рыдает. Только ее плечи не

содрогаются. Она вообще обездвижена. Слава Богу. Наконец-то. Потом другая, Мари Б.

Шмяканье упавшего толстого тела. Бух – и на пол. Третья. Пятая-десятая. Я никогда не

забуду этой картины. Сколько же их там было. Обойма разрядилась полностью. В тишине

любой шорох усиливается в тысячу раз, от моих выстрелов грохоту было столько, будто

землетрясение стены сотрясало. Я закончила. Осталась одна в издательстве. Выдохнула.

Опустила руку, та повисла безвольно, будто резиновая. Указательный палец успокоился,

отпустил курок, пистолет упал на пол. Красиво, как в кино. Нет, его надо поднять –

оставить пистолет с моими отпечатками было бы верхом глупости.

Прошло полминуты. Что я натворила. ЧТО-Я-НАДЕЛАЛА? Живые люди! Создания

божьи, ты забрала у них то, на что не имела права – их жизнь. Мира! Мира – ты теперь

такая же убийца, как и твои предки! Ты не стала исключением из правил твоей

родословной, ты – только запоздалое подтверждение этих правил! Застрелила девушек,

называвших тебя сраной япошкой с ресепшен – чем не повод для того, чтобы всадить

пули в их незамутненные головки? Чем ты вообще думала? Ты не стала нормальным и

обычным человеком, ты не стала такой как все, твой условный рефлекс на раздражитель –

убивать, это заложено в тебе генетически, Мирамирамирамира!...

На негнущихся ногах я выбежала на улицу, резво с места преступления, через дорогу

находилась церковь. Чтоб тебя, Мира, сегодня же рождество! Убийство произошло рожде-

ственским утром! Какая же ты богомерзкая и бесчеловечная, Мира! Я зашла в дом Божий

– happy birthday Jesus. Месса, орган, хор – славьте людей во Христе, славьте жизнь во

Христе… А мои руки пять минут назад сжимали ствол пистолета, мои пальцы нажимали

курок, и не раз, а много раз, до полного уничтожения. Цель уничтожена, задание

выполнено, Мира – надежный солдат. Добро пожаловать в наши ряды. Мы вас так давно

ждали, мадемуазель. Мы возлагали на вас большие надежды, Мирабель, ведь ваши

родители… Вы целиком оправдали наши ожидания, вы приняты. Я направила дуло

пистолета на фигуру Иисуса, пригвожденного к кресту. С днем рождения, с днем смерти -

какая по сути разница? Удивительно, что люди вокруг не обращали на меня, готовящуюся

прострелить муляж сына Господнего, никакого внимания. Будто меня и не существовало

вовсе. Я сосчитала до десяти, собралась с мыслями и громким голосом сказала:

– Боже, если единственное, что я умею делать – это убивать, и если таков твой

промысел, то, молю тебя, сделай меня орудием твоим! Пусть те, кто пал от руки моей,

были действительно злыми и жестокими людьми. Пусть я буду уничтожать всё зло,

материализованное в людях, пусть я буду пресекать жестокость и несправедливость… А