125 rus

нарисованным образом. А какая звукопись! Поэтому она смаковала каждое слово,

рычащее на предыдущее. Выкорчевывали-с-корнями. Если бы я умел говорить, я бы

шепнул еще одно: живодёрщина! Клянусь, ей бы понравилось.

– Так вот, - продолжила она повесть временных лет, - вскоре эти люди начали

обнаруживать под каждым деревом уголь. Уголь, прикинь, природный. Они стали колоть

его и отапливать свои жилища. Добыча угля стала основным промыслом многих

населенных пунктов… И… тьфу, чёрт! О черт! О черт!

Она съехала на обочину. Руки, плечи, голову – всё положила на руль и расплакалась.

Это смотрелось бы нелепо, не выгляди оно столь трагично. Не то чтобы стенания и

страдания, нет, просто шмыгала носом, и волосы свешивались на приборную панель. Я

чувствовал себя лишним. В то же время от собеседника (назвать меня собеседником – это,

конечно же, очень тонкий юмор) ждешь прежде всего участия. Я положил ладонь ей на

спину. Она дернулась, откинулась обратно на сиденье, протерла глаза. Потом выдохнула и

повернулась ко мне.

– Извини, - сказала Аня, - я знаю, что это стыд и смерть. Просто со мной такое бывает.

Знаешь ли, когда я думаю об истории… Или об этнографии… Я становлюсь очень

сентиментальной. Мягко говоря.

Я протянул ей зажигалку. Мы опустили стекла и закурили. Она продолжала смотреть

на меня.

– Это ненормально?

Я отрицательно покачал головой. Ее начинало нести.

– Все мои родственники и друзья считают меня ненормальной! Им кажется, что

примерять прошлое на себя – глупо. Глупо! А я просто не могу не примерять. И от этого

куча проблем… О черт, да, именно так. Ты знаешь, почему я не ем? Потому что я читала в

детстве…

Теперь Аня была истериком из диктофона. Два часа назад – солнечный зайчик, а теперь

– жертва маниакально-депрессивного психоза. Я остановил ее. Приложил к губам

указательный палец. Помолчи. Написал в блокноте: «Я знаю почему». А внизу,

заглавными буквами: «ЛЕНИНГРАД».

Девочка знала толк в кровавой блевотине. Плакала, глядя на облака. Пусть не совсем на

облака… Плакала, глядя на спидометр – пожалуй, так звучит даже возвышеннее, чем сами

облака.

– Ты… знаешь? Но откуда? – она была сражена наповал.

Потом хитро прищурилась, - это тебе Мира рассказала? Ты знаком с Мирой? Это она

тебя ко мне подослала, да? Отвечай!

«С Мирой не знаком. Я тебя хорошо понимаю. Я тебя чувствую и знаю, какая ты,» - я

старался писать как можно быстрее, - «и ты страдаешь за весь мир, а они этого не видят,

потому и хотят тебя вылечить. Но я тебя понимаю. Я сам во многом…»

Аня выдернула из моих рук блокнот.

– Я оставлю это себе. Это будет в одной главе моего романа. Сразу положу туда

листочек, чтобы не потерять, - она открыла бардачок, но я схватил ее за запястье.

Теперь несло уже меня. Карандаш выпал и закатился куда-то. Ее рука сжимала мой

блокнот, моя рука сжимала ее руку. Я нашарил карандаш левой рукой, левой же неуклюже

нацарапал на прижатой к коленке мятой странице: «я тебя люблю».

* * *

Я влил в бак голодного Ларго живительное топливо. Мы с Аней переглянулись.

Остаток совместного пути сюда ехали молча. Вернее, она ехала молча.

– Куда ты поедешь? – хмуро спросила Аня.

«ВЛС», - начеркал я прутиком на земле.

– Мне тоже во Владивосток. Тогда давай ты поедешь за мной. Или наоборот: я за тобой,

– Аня замечательно расшифровывала мои жесты.

Окей. Я поеду за тобой.

Она улыбалась. Солнечный зайчик возвращался.

– Где ты живешь, Аякс?

На этот раз мне пришлось лезть уже в свой бардачок за чистой тетрадью. «В центре. В

гостинице». Аня мечтательно подкатила глаза вверх.

– Опять гостиница? – и, немного подумав, ударила колесо, проверяя, не спущена ли

шина, - ну хорошо. Поехали! – рассмеялась она.

* * *

Ключ то и дело норовил выпасть из руки. Аня стукнула мена каблуком под колено.

Механизмы закрутились. Дверь поддалась, мы оба прижимались к ней еще в коридоре, и

теперь влетели в номер, будто в горячую воду. Комната была жаркой, точнее выражаясь,

прогретой. Шторы распахнуты и голубое море врезается в череп, повышая температуру.

По волнам идут яхты и катера. Путешественники плывут на острова. Ах ты хренов

Одиссей. Так сказала Аня. Мотался по всему краю, искал и нашел. Из Ани была

никудышная Пенелопа. Она не сидела на месте. Она захлопнула дверь ногой. Я кинул

ключ с брелоком «910» на письменный стол. Сколько бумаг, бумажек, книг и книжек,

шариковых ручек, обалдеть! Аня посмотрела на это с крайне скучающим видом. Потом

она перевела взгляд на меня. Это было последнее, что я видел отчетливо, перед тем, как

стащил с себя очки и ослеп на веки вечные. Пока я был зряч, успел впечатать в память

одну долю секунды, когда ее взгляд стал отстраненным, остановился и растворился. Так

она смотрела на море. И на меня. Или на меня. Или на море за окном сквозь меня. На

парусники и летние вояжи по морю прочь. Всюду одна вода. Ноги уходят в пол. Зыбучий

песок.

На слабых, на негнущихся, я схватил ее за шею, и шея охватывалась двумя моими

пальцами, я схватился, как утопающий за соломинку. И оба слова были как нельзя в тему.

И «утопающий», и «соломинка», и то, что между ними. Между ними тридцать

сантиметров, и это уже считается вторжением в личное пространство. Нейтральные воды

остались позади, теперь пошла тема нарушения территорий. И она улыбнулась. У нее

были ровные зубы. Я тоже улыбнулся, но я всегда улыбался с закрытым ртом. Признак