125 rus

в ванной комнате. Говорят, что ванная символизирует подготовку к смерти. Типичный ряд

кровать – ванная – гроб. Везде человек принимает мертвячье лежачее положение.

Я укладывал Анины вещи в свой дорожный рюкзак, я спотыкался о пластинки золотой

эпохи рока. Classic rock. Под- шивка журналов с таким же названием. На стене –

здоровенный плакат «Led Zeppelin».

Классная музыка - это дар Божий, сказала Аня.

Она никогда не ела. Синие следы от капельниц на руках заживали, но она все равно

ничего не ела. Казалось бы, находив столько километров, любой проголодается. Я

покупал хот-доги и мороженое, креветок в бумажных стаканчиках и сэндвичи в бумажных

обертках, а Аня питалась сигаретами и минералкой. Иногда – колой-лайт. Но всегда

дышала морем, йодом и кальцием, наверное, потому и не падала в обмороки каждые

двести метров, а, наоборот, была такой подвижной, что я сам часто не поспевал за ее

быстрыми шагами вверх, по лестнице или без лестницы, на очередную сопку.

Есть стихотворение Роберта Рождественского про Владивосток. Поэт-стадионник,

вспомни первый курс, зачет по новейшей русской литературе. Я отставал, Аня быстрее

меня взбиралась на Орлиное Гнездо и на Голубиную Падь, и на все другие эвересты. Я

вспоминал стихотворение Рождественского, кажется, оно называлось «Вверх-Вниз»,

точно как мы с Аней гуляли сегодня весь день, наша прогулочная лирика, вот этот самый

текст:

«И начинается наше кочевье,

ты от прошедшего отмахнись

Владивосток - как качели

вверх-вниз, вверх-вниз...

Это без наигрыша и без веселья,

у океана природа учится

Это на спины щербатых сопок

сопя и кряхтя взбираются улицы

Ты с этими улицами поспорь,

их крутизну - положи в конверт

Владивосток - как любовь

Вниз - вверх, вниз - вверх...

Капли прибоя утри со лба

Ветру серьезному поклонись

Владивосток - как судьба

Вверх - вниз, вверх - вниз

Та ли дорога, или не та...

В наших ладонях - бессонный век

Владивосток - как мечта.

Вверх, вверх, вверх, верх...»

Настроение Ани совпадало с этими рефренами вверх-вниз, вверх-вниз. Она ругалась

вслед машинам, не уступившим дорогу нам-пешеходам. Выкидывала средние пальцы.

Вообще очень бурно жестикулировала. Если бы она родилась такой же немой, как я, то не

пропала бы. Никогда и нигде. Ей бы не продали некачественный товар. Она бы хлопала

детской ладошкой по прилавку и требовала справедливости, будто решалась судьба

человечества. В этом я ей завидовал. Я, предпочитавший отмалчиваться и пожимать

плечами. А, бывало, она становилась необычайно спокойной. Даже созерцательной. То

была моя Аня, пусть и не совсем моя, но под стать мне. Так случалось, когда мы смотрели

на море. Так как моря было по горло, куда ни повернешь голову, то Аня часто была в

благостном расположении духа. Она обнималась и фотографировала меня у Трех Китов.

Памятник, символизирующий благодарность Владивостокским морякам за спасение из

ледового плена. Спасибо. Спасибо за всё.

В 1907 году построили лютеранскую кирху Петра и Павла. Здание, выполненное в

традициях поздней готики. В советское время там был расположен Музей Тихоокеанского

флота. Большие чугунные якоря у входа в церковь. Бог, ты ведь сам определил земле так

много моря.

Она все время просила взять ее за руку. Держать крепче. Она болтала без умолку. Про

автомобили и музыку. «Тачки и гитары». У нее в ухе было три булавки. Святые хрены, так

мы еще и панки в придачу. В настоящей «Шанели» и сыты духовной пищей. У меня из

головы не выходили эти корабли, понатыканные тут повсюду. Аня просила еще сильнее

сжать ее руку. Аня – крутой корабль, трехмачтовый, по старинке острый, и смотрит ох как

далеко. А я типа якорь. Такой же тупой, чугунный и должен идти на дно. Тянуть ее ко

дну. Не дать ей идти туда, куда ей хочется. Метафоры города-порта.

Я тащусь, сказала Аня.

Я тащился по Евгению Онегину – о, почему он не был капитаном корабля? Или

военным летчиком? Один мой знакомый, бухгалтер, как-то раз сказал мне, что Онегин сам

не знал, чего хотел. Аня не признавала Онегина вообще. Просто потому, что он не был

рок-музыкантом. Я написал в блокноте: «У него (Е.О.) был характер настоящего рокера» и

протянул листочек Ане. Она обещала перечитать грандиозный пушкинский труд

внимательнее. Во второй раз, еще внимательнее. Тогда-то я и спросил ее, какие авторы

нравятся ей, раз она сама пишет роман. Какие литературные направления, школы, стили.

Аня посмотрела на меня как на сумасшедшего. «Это тебя прёт, все эти школы и стили. И

критики. Я это в твоем дневнике читала», - сказала она, - «а мне пофиг. Я просто пишу и

всё». С ней было легко. И тяжело до ужаса. Мы ходили по центру пешком и гуляли

дворами. Стояла великолепная погода.

Андеграунд. Вот кем была Аня. Не-трогай-меня-злобный-психотерапевт! У меня были

в голове свои тараканы на тему детства в интернате и следовавшей из этого

клаустрофобии. Поэтому я решил, что мы с ней будем классной парой. В красном

вагончике фуникулера мы съезжали вниз, на Светланскую, опять в центр. Море скрылось

за домами. Аня задумалась о чем-то не особо приятном. Размышляла вслух о том, то

родители опять будут на нее орать, что ее всё достало, что родители скажут Мире, что

Мира приедет и начнет «выносить мозг». Про то, кто такая Мира, она не произнесла ни

слова. Когда фуникулер уже почти приехал, она махнула рукой. «Ну и хрен с ними», -