1919

Как только они спустились вниз, Фред Саммерс заявил, что тут дико воняет и он хочет выпить и вместе с Диком пошел искать какой-нибудь кабачок; они крались вдоль стен домов, чтобы не попасть под случайный шрапнельный осколок зенитных орудий. Они нашли кабачок, полный табачного дыма и французских пуалю, распевавших «Мадлон». Все закричали «ура!», когда они вошли, и к ним потянулась дюжина рук со стаканами. Туг они впервые закурили «Капораль ординер», и все наперебой угощали их, так что, когда кабак закрылся и фанфары проиграли сигнал, заменявший у французов вечернюю зорю, они пошли, слегка пошатываясь, по темным как могила улицам, в обнимку с двумя пуалю, которые обещали довести их до их барака. Пуалю говорили, что la guerre – это une saloperie, a la victoire – это une sale blague, [110] и жадно спрашивали, не знают ли les am'ericains каких-либо подробностей о la r'evolution en Russie. [111] Дик сказал, что он – пацифист и готов стоять за все, что положит предел войне, и они весьма многозначительно пожали друг другу руки и заговорили о la r'evolution mondiale. [112] Когда они уже лежали на своих походных кроватях, Фред Саммерс внезапно приподнялся и, закутавшись в одеяло, сказал своим курьезным, торжественным тоном:

110

Война – это гнусность, а победа – грязные враки (фр).

111

Революция в России (фр.).

112

Всемирная революция (фр).

– Ребята – это не война, а гнуснейший сумасшедший дом.

Были еще двое ребят в отряде, которые любили выпить и поболтать по-французски, – Стив Уорнер, гарвардский студент, и Рипли, первокурсник Колумбийского университета. Они стали шляться впятером, отыскивая в окрестных деревнях трактиры, где можно было достать яичницу и pommes frites, [113] и обходили по вечерам все estaminets; [114] их прозвали Гренадиновой гвардией. Когда отряд перевели на Voie Sacr'ee [115] под Верден и на три дождливые недели разместили в разрушенной деревушке, именовавшейся Эриз-ла-Птит, они поставили свои кровати рядом, в одном углу ветхого, полуобвалившегося амбара, куда их загнали. Дождь шел днем и ночью; днем и ночью грузовики с солдатами и снарядами ползли по глубокой и жидкой дорожной грязи по направлению к Вердену. Дик обычно сидел на своей кровати и смотрел в открытую дверь на пляшущие, залепленные грязью лица молодых французских солдат, отправлявшихся в наступление, пьяных, отчаявшихся, оравших «а bas la guerre, mort aux vaches, а bas la guerre!». [116] Однажды Стив вошел в амбар в мокром дождевике, лицо его было бледно, глаза сверкали, и он сказал тихо:

113

Жареный картофель (фр).

114

Кабачки (фр.).

115

Священная Дорога (фр.).

116

Долой войну, смерть фараонам, долой войну! (фр.)

– Теперь я знаю, как во времена террора выглядели повозки, на которых везли осужденных на казнь, вот так они и выглядели, эти повозки.

Наконец их перевели на линию огня, и тут Дик с облегчением заметил, что он трусит не больше других. Когда им впервые дали наряд, он и Фред заблудились в истерзанном снарядами лесу и пытались поворотить машину на невысоком пригорке, голом, как поверхность луны, как вдруг три снаряда из австрийской 88-миллиметровки стеганули по ним, точно три удара бича. Они сами не помнили, как выкатились из автомобиля и залезли в овраг, но, когда редкий, голубой, пахнувший миндалем дым рассеялся, оба они лежали на брюхе в грязи. Фред окончательно расклеился, и Дику пришлось обхватить его рукой и все время шептать ему на ухо:

– Пойдем, милый, надо идти. Пойдем, Фред, сейчас мы их одурачим.

Все это дело показалось ему очень смешным, и он всю дорогу смеялся, пробираясь в более спокойную часть леса, где перевязочный пункт догадались устроить прямо перед батареей, так что при каждом орудийном выстреле раненые чуть не слетали от сотрясения с носилок. Приняв на перевязочном пункте партию раненых и сдав ее в распределитель, они вернулись к своим и показали им три дыры от шрапнельных осколков в боковой стенке автомобиля.

На следующий день начались наступление, и контрнаступление, и заградительный огонь, и большая газовая атака; в течение трех дней отряд работал по двадцать четыре часа в сутки, и в конце концов у всех началась дизентерия и расстроились нервы. У одного парня оказался нервный шок, хотя он вообще так трусил, что его никуда не посылали, и его пришлось отправить в Париж. Двух-трех пришлось эвакуировать по случаю дизентерии. Гренадиновая гвардия отделалась довольно легко, если не считать, что Стив и Рипли хватили однажды ночью на П-2 лишнюю порцию горчичного газа и блевали каждый раз, как брали что-нибудь в рот.

Суточный отдых они проводили в маленьком садике в Ресикуре, где находилась их база. Никто, кроме них, по-видимому, не знал о существовании этого сада. Сад примыкал когда-то к розовой вилле, но вилла была превращена в прах и пыль, словно на нее наступил огромный сапог. Сад остался нетронутым, он был только слегка запущен и зарос сорной травой, в нем цвели розы и летали бабочки, и пчелы жужжали солнечным полуднем над цветами. Сперва они принимали пчел за отдаленные arrivйes и, заслышав их, ложились на живот. В середине сада был фонтан с цементным бассейном: в этот бассейн они залезали, когда немцам приходило в голову обстреливать шоссе и близлежащий мост. Бомбардировка происходила регулярно три раза в день, а в промежутках залетали случайные снаряды. Кто-нибудь один становился в очередь у походной лавки и покупал дыню с юга Франции и бутылку шампанского за четыре франка пятьдесят. Они стаскивали рубашки и, если светило солнце, поджаривали спины и плечи и сидели в сухом бассейне, поедая дыню и распивая тепловатое, отдающее сидром шампанское и беседуя о том, как они вернутся в Штаты и начнут издавать подпольную газету вроде «La Libre Belgique» и покажут людям истинное лицо войны.

Больше всего полюбился Дику в саду нужник, напоминавший нужники на фермах Новой Англии, с чистеньким деревянным стульчаком и отверстием в виде полумесяца в двери; в солнечные дни в него, жужжа, влетали и вылетали осы, устроившие себе под потолком гнездо. Там он часто сиживал, когда у него болел живот, прислушиваясь к тихим голосам товарищей, беседовавших в высохшем бассейне. Их голоса наполняли его счастьем и родным чувством, когда он стоя подтирался старыми пожелтевшими листками «Petit Journal» [117] за 1914 год, все еще висевшими на гвозде. Однажды он вышел к товарищам и, застегивая ремень, сказал:

117

«Маленький журнал» (фр.).

– Знаете, я подумал, как было бы чудно, если бы мы могли перестроить клеточки нашего тела таким образом, чтобы превратиться в какое-то другое существо… Очень уж противно быть человеком. Я бы хотел быть кошкой, славной, уютной домашней кошкой, греющейся у камина.

– Хорошенькое дело, – сказал Стив, потянулся за своей рубашкой и надел ее.

Туча заслонила солнце, и вдруг стало холодно. Вдали мерно громыхали пушки. Дик внезапно почувствовал себя одиноким и озябшим.

– Хорошенькое дело, когда человек начинает стыдиться своей принадлежности к роду человеческому. Но, клянусь вам, я стыжусь, клянусь вам, я стыжусь, что я человек… Какая-то большая волна надежды должна подхватить меня – может быть, революция, – чтобы я вновь обрел самоуважение… Господи, мы ведь всего-навсего вшивые, жестокие, порочные, тупые, бесхвостые обезьяны.

– Ну ладно, если ты хочешь вновь обрести самоуважение, Стив, а также уважение всех нас, прочих обезьян, то не сбегаешь ли ты в зону, пока не стреляют, и не купишь ли ты нам бутылку шампанской водички? – сказал Рипли.

После штурма высоты 304 дивизия была отведена en repos [118] на две недели за Бар-де-Дюк, а потом на спокойный участок в Аргоннах, носивший название Парижской Печи, где французы играли с бошами в шахматы на передовой линии и где противники постоянно предупреждали друг друга, когда подводили мину под неприятельский окоп. В свободное время они ходили в брошенный жителями и оставшийся нетронутым город Сент-Менехуд и ели там свежий паштет, суп из тыквы и жареных цыплят. Когда отряд был распущен и всех отправили обратно в Париж, Дику ужасно жалко было покидать тихие осенние Аргоннские леса. Все санитарные части, которые до тех пор были прикреплены к французской армии, вливались в армию США. Все получили по экземпляру приказа по отряду; Дик Нортон произнес перед ними речь под дождем снарядов, ни разу не выронив монокля из глаза, приветствовал их в качестве «джентльменов добровольцев», и так кончилось существование отряда.

118

На отдых (фр.).

Если не считать случайных снарядов «Большой Берты», в Париже было этим сентябрем тихо и приятно. Туман препятствовал воздушным налетам. Дик и Стив Уорнер сняли очень дешевую комнату за Пантеоном; днем они читали по-французски, а вечером бродили по кафе и распивочным. Фред Саммерс уже на второй день по прибытии в Париж добыл себе работу в Красном Кресте за двадцать пять долларов в неделю и постоянную любовницу. Рипли и Эд Скайлер сняли себе довольно стильную квартирку над «Генри-баром». По вечерам они обедали вместе и спорили до хрипоты, что им теперь делать. Стив говорил, что поедет домой и заявит, что он – «сознательно уклоняющийся», черт с ними со всеми; Рипли и Скайлер говорили, что им все равно, что делать, лишь бы их не призывали в американскую армию, и мечтали попасть в Иностранный легион или эскадрилью имени Лафайета.

Фред Саммерс сказал:

– Ребята, эта война – величайшее и гнуснейшее жульничество двадцатого века, я – за, и да здравствуют сиделки из Красного Креста!

К концу первой недели у него уже были две службы в Красном Кресте, каждая по двадцать пять долларов в неделю, и, кроме того, он был на содержании у пожилой француженки, владелицы большого дома в Нейи. Когда у Дика вышли деньги, Фред достал для него небольшую сумму у своей содержательницы, но саму ее никому не показывал.

– Не хочу, ребята, чтобы вы знали, до чего я опустился, – говорил он.