1919

Наутро Дик встал, покуда его товарищи еще спали мертвым сном, и пошел в Красный Крест; он вдруг начал нервничать и волноваться так, что не мог даже позавтракать. В канцелярии его принял дородный майор-бостонец, заправлявший, по-видимому, всеми делами, и Дик спросил его напрямик, что, черт побери, случилось. Майор закашлялся, захмыкал и повел разговор в весьма учтивом тоне, как полагалось людям с университетским образованием. Он заговорил о некоторой несдержанности и о чрезмерной чувствительности итальянцев. Словом, цензуре не понравился тон некоторых его писем, et cetera, et cetera. Дик сказал, что он ощущает потребность изложить свою точку зрения и что, если Красный Крест полагает, что он не выполнил своего долга, то его следует предать военному суду; он сказал, что, как ему кажется, в его положении находится множество людей, исповедующих пацифистские взгляды, но – поскольку родина находится в состоянии войны – готовых оказать ей посильную помощь, но это не значит, что он верит в войну; он просит, чтобы ему позволили изложить свою точку зрения. Майор сказал, что «ну да, конечно, я вас вполне понимаю et cetera, et cetera», но что молодые люди должны понимать, как важно быть сдержанным et cetera, et cetera, и что теперь вся история выяснилась самым удовлетворительным образом, всему виной простая несдержанность – словом, инцидент исчерпан. Дик все повторял, что он просит, чтобы ему позволили изложить свою точку зрения, а майор все повторял, что инцидент исчерпан et cetera, et cetera, покуда все это не показалось Дику чуточку смешным, и он покинул канцелярию. Майор обещал посодействовать его переводу в Париж, если он пожелает работать в тамошнем отделении. Дик вернулся в гостиницу разочарованный и злой.

Рипли и Скайлер куда-то ушли, и Дик со Стивом отправились бродить по городу, разглядывая солнечные улицы, пахнущие подгорелым оливковым маслом, и вином, и древним камнем, и купола церквей в стиле барокко, и колонны, и Пантеон, и Тибр. У них не было ни гроша в кармане ни на завтрак, ни на вино. Они протомились весь день, угрюмо вздремнули на теплой травке Монте-Пинчио и вернулись в гостиницу голодные и подавленные; в номере они нашли Скайлера и Рипли в самом блаженном настроении, дувших вермут с содовой. Скайлер случайно встретился со старым другом своего отца, полковником Андерсоном, приехавшим ревизовать Красный Крест, поведал ему все свои горести и обратил его внимание на некоторые злоупотребления в миланском отделении. Полковник Андерсон угостил его завтраком и коктейлем в «Отель-де-Рюсси», одолжил ему сотню долларов и устроил на службу в отдел пропаганды.

– Словом, товарищи и братья, ewiva Italia и сволочи alleati, мы в порядке.

– А как насчет нашего послужного списка? – безжалостно спросил Стив.

– Ах, забудь про него, siamo tutti Italiani… [138] Кто в наше время может быть пораженцем?

Скайлер всех угостил обедом, повез в штабной машине в Тиволи и на озеро Леми и под конец усадил в парижский поезд, устроив им литеры, которые полагались по меньшей мере капитанам.

Как только они приехали в Париж, Стив отправился в канцелярию Красного Креста и заявил, что хочет, чтобы его отправили домой.

138

Мы все итальянцы… (um.)

– К черту, я заявлю, что уклоняюсь по моральным соображениям,

Рипли поступил во французское артиллерийское училище в Фонтенбло. Дик снял дешевый номер в маленькой гостинице на Иль-Сен-Луи и круглый день мотался по всем высшим инстанциям Красного Креста. Хайрам Хелси Купер сообщил ему имена всех нужных людей в весьма осторожном письме, посланном в ответ на каблограмму Дика из Рима. Высшие инстанции посылали его одна к другой.

– Молодой человек, – сказал ему лысый сановник в роскошном кабинете отеля «Крийон», – ваши воззрения свидетельствуют о вашей безрассудности и трусости, но они не играют никакой роли. Американский народ поднялся для того, чтобы покончить с кайзером. Мы напрягаем все нервы и всю энергию для того, чтобы достичь цели; всякий, кто станет на пути исполинской машины, созданной энергией и преданностью сотни миллионов патриотов с благородной целью спасения цивилизации от гуннов, будет раздавлен как муха. Я удивляюсь такому безрассудству со стороны человека с высшим образованием. Не шутите с огнем!

Наконец его направили в военную контрразведку, где он встретился с одним товарищем по университету – неким Сполдингом, – который приветствовал его с кислой улыбкой.

– Старик, – сказал он, – в такие дни мы не можем руководствоваться личными симпатиями, не правда ли?… Я считаю безусловно преступным позволять себе роскошь иметь личные мнения, безусловно преступным. Нынче время военное, и все мы должны исполнять наш долг, а такие люди, как вы, только поддерживают в немцах решимость воевать, такие люди, как вы и русские.

Начальник Сполдинга имел чин капитана и носил шпоры на ослепительно начищенных крагах; это был строгий на вид молодой человек с тонким профилем. Он подошел к Дику, приблизил свое лицо к его лицу и заорал:

– Что бы вы сделали, если бы два гунна напали на вашу сестру? Вы бы дрались с ними или нет?… Или вы жалкий, трусливый пес?

Дик пытался объяснить, что он жаждет вновь заняться тем делом, которым занимался до сих пор, что он хочет пойти на фронт с Красным Крестом и желает изложить свою точку зрения. Капитан шагал взад и вперед, бранясь и крича, что всякий, кто после объявления войны президентом продолжает быть пацифистом, есть преступник или, что еще хуже, дегенерат, и что американский экспедиционный корпус не нуждается в подобных типах, и он позаботится, чтобы Дика отправили в Штаты и запретили возвращаться в Европу в каком бы то ни было качестве.

– АЭК – не место для трусов!

Дик махнул на все рукой и пошел в канцелярию Красного Креста добывать себе проезд в Штаты; ему дали литер на «Турень», уходивший из Бордо через две недели. Эти две недели он провел в Париже, добровольно работая санитаром в американском госпитале на авеню Буа-де-Булонь. Был июнь. Каждую ясную ночь бывали воздушные налеты, и, когда ветер дул со стороны фронта, слышен был орудийный гром. Немцы наступали, линия фронта подошла к Парижу так близко, что раненых эвакуировали прямо в базовые госпитали. Всю ночь тяжело раненные лежали на носилках на широких тротуарах перед госпиталем, под свежей зеленью деревьев; Дик помогал таскать их по мраморным лестницам в приемный покой; однажды ночью его назначили дежурить у двери операционной, и он двенадцать часов подряд выносил ведра, полные крови и гноя, из которых иногда торчала раздробленная кость или часть руки или ноги. Сменившись, смертельно усталый и разбитый, он побрел домой ранним, пахнущим земляникой парижским утром, вспоминая лица и глаза, и мокрые от пота волосы, и сведенные, облепленные кровью и грязью пальцы, и жалкие голоса, выклянчивающие сигарету, и клокочущие стоны раненных в грудь.

Как-то раз он увидел в витрине ювелирной лавки на улице Риволи карманный компас. Он зашел в лавку и купил его; внезапно в его голове созрел план купить штатское платье, бросить военную форму на пристани в Бордо и бежать через испанскую границу. Если ему повезет – а при наличии всех старых удостоверений и литеров, завалявшихся в его нагрудном кармане, ему это предприятие наверняка удастся, – он перейдет границу, а потом, когда будет в стране, свободной от этого кошмара, решит, что ему делать. Он даже заготовил соответствующее письмо к матери.

Покуда он укладывал в рюкзак книги и прочее добро и тащил его на спине по набережной на Орлеанский вокзал, в голове неотступно звенела «Песня времен порядка» Суинберна:

Где трое за правду встанут,Там три царства падут во прах.

«Черт возьми, надо написать стихотворение; людям нужны стихи, которые поднимут их на борьбу с каннибальскими правительствами». Сидя в купе второго класса, он так явственно воображал себе, как будет жить в спаленном солнцем испанском городке, рассылая по всему миру манифесты, призывающие юношество к восстанию против мясников, и поэмы, которые будет публиковать подпольная печать всего мира, что не обращал внимания ни на парижские предместья, ни на проплывающие за окном голубовато-зеленые летние поля.

Пусть взовьется наш флаг боевойАлым вестником лучших времен,Ничего, что редеет наш строй,Что все меньше знакомых имен.

Казалось, даже грохочущие колеса французского поезда пели, словно марширующая колонна в унисон произносила тихие слова:

Где трое за правду встанут,Там три царства падут во прах.

К полудню Дик проголодался и пошел в вагон-ресторан – в последний раз как следует поесть. Он сел за столик напротив красивого молодого человека в форме французского офицера.

– Господи, Нед, ты ли это?

Блейк Уиглсуорс по-старому откинул голову назад и рассмеялся.

– Garcon! – крикнул он. – Un verre pour monsieur. [139]

– Сколько ж ты прослужил в эскадрилье Лафайета?

– Недолго… Меня оттуда выкинули.

– А как насчет военного флота?

– Тоже выкинули, эти идиоты решили, что у меня тебеце… Garcon, une bouteille de champagne. [140] Куда ты едешь?

– Сейчас расскажу.

139

Человек! Стакан для месье (фр.).

140

Человек, бутылку шампанского (фр.).