Актеры-любители

— Да вотъ дочь играетъ. И не хотла отпускать, да такъ ужъ… Такъ я съ ней.

— Имю честь кланяться… расшаркался и передъ Любой Корневъ. — Какъ нынче въ купеческомъ-то кругу заиграли! прибавилъ онъ. — Рдкій домъ безъ актрисы. И кружковъ что этихъ развелось! Страсть. Это меня радуетъ.

— Да ужъ хорошо-ли это, полно? попробовала возразить Дарья Терентьевна.

— Отчего-же? Все-таки искусство, все-таки осмысленное занятіе. Такъ можно начинать? Можно репетировать? спросилъ онъ офицера.

— А вотъ только мы чаю напьемся, отвчалъ тотъ. Господа! пожалуйте къ столу.

На длинномъ офиціантскомъ стол, плохо освщенномъ двумя свчками, помщался большой самоваръ въ безпорядк стояли стаканы на блюдечкахъ, лежали булки и соленыя мясныя закуски и сыръ, разложенные на бумаг, и высилась бутылка коньяку. Сахаръ также находился въ бумажномъ тюрюк.

Около самовара стоялъ взъерошенный тщедушный деньщикъ офицера Луковкина. Вс стали присаживаться къ столу.

— Ну, что-жъ стоишь! Разливай чай-то! крикнулъ на деньщика Луковкинъ.

Тотъ принялся исполнять требуемое.

— Стаканы-то перетеръ-ли?

— Протеръ, ваше благородіе.

Дарья Терентъенна, не отпуская отъ себя Любу, старалась уссться рядомъ съ Корневымъ, но это ей не удалось. Корневъ слъ вмст съ Конинымъ, съ толстой комической старухой Табаниной и къ нимъ присоединился Луковкинъ. Они тотчасъ взялись за коньякъ и ршили выпить по рюмк «гольемъ».

— Знаете, когда сильная роль, я вотъ безъ этого зелья совсмъ играть не могу, сказалъ Корневъ, стукнувъ пальцами по бутылк.

— Да и я тоже, отвчалъ Конинъ. — Перекалить не хорошо, а дв-три рюмки передъ выходомъ на сцену…

— Вотъ, вотъ… Толчокъ даетъ. На нервы дйствуетъ. Самъ чувствуешь, что лучше играешь. Да вотъ буду играть Любима Торцова, — ну, какъ въ третьемъ акт передъ драматической сценой не выпить?! Знаете это мсто: «Прочь съ дороги! Любимъ Торцовъ идетъ»! Комическая дама съ нами выпьетъ? обратился Корневъ къ толстой Табаниной.

— По малости потребляемъ, отвчала та съ улыбкой, цитируя слова изъ какой-то роли.

Дарья Терентьевна и дочь помстились черезъ столъ, наискосокъ отъ Корнева и его компаніи Плосковъ на этотъ разъ ужъ не слъ съ ними. Онъ былъ около Кринкиной на другомъ конц длиннаго стола, хотя и не спускалъ съ Любы глазъ, даже слегка перемигивался съ ней, когда Дарья Терентьевна отворачивалась. Кринкина замтила это и сказала ему:

— Кажется, вамъ очень нравится этотъ лакомый кусокъ…

— А что-же?.. Прекрасная двушка… Прекрасное семейство… Мать только немножко того… отвчалъ Плосковъ.

— Да, она васъ что-то не особенно жалуетъ.

— И не понимаю, почему? пожалъ плечами Плосковъ. — Конечно, я человкъ маленькій…

— Ну, а тутъ ищутъ большихъ. Вонъ мать-то какъ въ Корнева впилась. Да нтъ, этого ужъ не поймаешь, этотъ оболтался.

— Какой онъ женихъ, если у него дама сердца съ цлымъ семействомъ въ сторон.

— А разв есть?

— Да какъ-же… Это вс знаютъ. Вотъ погодите, въ спектакл у насъ она наврное будетъ въ первомъ ряду креселъ сидть, и я тогда вамъ ее покажу. Она всегда бываетъ, когда Корневъ играетъ.

— Вы Любочкиной-то матери ее покажите. А сами не унывайте и дйствуйте. Терпніе все превозмогаетъ, сказала съ улыбкой Кринкина. — Вы мн скажите откровенно, я другъ всхъ влюбленныхъ, вы влюблены въ мадемуазель Биткову?

— Да… Не скрою… Она мн очень нравится, отвчалъ Плосковъ не вдругъ.

— И имете на нее серьезныя намренія?

— Хорошъ виноградъ да зеленъ.

— Хотите, я вамъ помогу?

— Готовъ за это въ ножки поклониться. Но вы будете помогать?

— Надо дйствовать, дйствовать и дйствовать, не останавливаться ни передъ чмъ. Мужчина долженъ быть немножко нахаленъ.

— Да ужъ я и такъ, кажется…

— Предметъ-то вашей страсти самъ какъ на васъ смотритъ? допытывалась Кринкина.

— Да она, кажется, мн симпатизируетъ, кажется, я ей нравлюсь.

— Надо влюбить въ себя. А когда двушка полюбитъ…

— Мать-то у ней очень ужъ ко мн не благоволитъ.

— Полюбитъ двушка, такъ и мать съ ней ничего не подлаетъ.

— Не выдадутъ да и кончено.

— Пускай бжитъ. Увозите… Внчайтесь тайно… Это даже такъ романтично. Ну, а я вамъ помогу, я вдь теперь ваша союзница.

— Вашими-бы устами да медъ пить.

— И будете пить, даю вамъ слово, если не станете дремать и будете умно дйствовать. Обвнчаетесь гд-нибудь въ захолусть, прізжайте назадъ и старикамъ въ ноги… Небось, простятъ, вдь вы не каторжный, находитесь на служб, а родительское сердце не камень.

Вмсто отвта Плосковъ только вздохнулъ.

Во время чаепитія Дарья Терентьевна тихо журила дочь и говорила ей:

— Дура ты, совсмъ дура. Ежели ужъ дошла въ спектакл участвовать, то съ Корневымъ теб въ одной пьес слдовало-бы играть, а то играешь какую-то горничную, да и то не вдь съ кмъ.

— Въ той пьес, гд Корневъ играетъ, мн роль не подходитъ, отвчала Люба.

— Вздоръ! Что такое значитъ — не подходитъ! Что ты настоящая актриса, что-ли!

— Да до сегодняшняго вечера неизвстно было, будетъ-ли еще Корневъ играть-то у насъ.

— А теперь, когда стало извстно, то и просись въ его пьесу.

— Да нельзя этого…

— Отчего? Такъ, молъ, и такъ, а то играть не стану. А то вдругъ дали играть какую-то горничную! Погоди, можетъ-быть, я и сама скажу, дай только мн пьесу посмотрть, въ которой Корневъ играетъ.

— Маменька, Бога ради, не длайте этого! испуганно проговорила Люба.

— Ну, ужъ это мое дло, уклончиво отвчала Дарья Терентьевна.

XI

Чаепитіе кончилось. Комики Корневъ, Конинъ и режиссеръ Луковкинъ значительно убавили содержимое бутылки. Режиссеръ опять ударилъ въ ладоши и возгласилъ: Занятыхъ въ водевил «Что имемъ — не хранимъ» прошу на сцену!

Корневъ, Конинъ, Табанина, гимназистъ Дышловъ и какая-то худенькая, блокурая двица отправились на сцену. Конинъ, игравшій отставного военнаго Птухова, еще на ходу заплъ во все горло изъ своей роли романсъ «Прощаюсь, ангелъ мой, съ тобою, прощаюсь съ счастіемъ моимъ»! Что, хорошо такъ будетъ? спросилъ онъ Корнева.