Алгебраист

— Только боеприпасы или всё?

— Всё.

— Полное блаженство.

— Абсолютно.

— Не понимаю, — сказал Фассин. — Был ли когда-нибудь реальный насельник по имени Кверсер-и-Джанат и вы заняли его место, или…

— Момент, наблюдатель Таак, — сказал уракапитан. Потом немного изменившимся голосом и потише: — Ну, ты уже подружился с кораблем?

— Подружился, — сказала другая половина. — Переговариваюсь с его маленьким компьютерным мозгом. Тот вконец запутался. Считает, что мертв. Полагает, что саморазрушение уже произошло.

— Характерное заблуждение.

— Вот уж точно.

— Так, тебе придется вместе с этим недоумком проложить наш возвратный маршрут.

— Как это любезно с твоей стороны.

— А теперь, наблюдатель Таак, — сказала половина уракапитана, — отвечаю на ваш вопрос: я вам не скажу.

Айсул фыркнул.

Фассин уставился в спину ИР/насельнику.

— Это не ответ.

— Нет-нет, это ответ. На ваш вкус, это, может быть, и не ответ, но это ответ.

Фассин посмотрел на Айсула, который с помощью экрана, превращенного в зеркало, рассматривал свои бинты.

— Айсул, вы верите, что Кверсер-и-Джанат — это ИР? Или целых два?

— У них всегда был какой-то странный запах, — сказал насельник. — Я думал, что это какая-то особая личная гигиена или эффект истиннодвойничества. — Айсул демонстративно уставился на уракапитана, сидевшего впереди. — Откровенно говоря, безумие кажется мне более вероятным, а? Обычно это всегда самое верное объяснение.

— Да, но… — начал было Фассин.

— Внимание!

Кверсер-и-Джанат отодвинулись от пульта, над которым парили, развернулись, поднялись в пространстве между верхушками воэновских шипосидений и немного приблизились к тому месту, где Айсул и Фассин плавали в своих смыкающихся креслах. Плотного сложения двухдисковик парил прямо перед ними. Фассин снова почувствовал, как мороз продирает по коже, в горле встает комок, а сердце бешено колотится в груди. «Убить, он собирается нас убить!»

— Позвольте нам, — сказали Кверсер-и-Джанат, — высказать предположение, что настоящий насельник такне умеет.

То, что казалось дородным насельником, медленно разделилось перед ними на две части, панцирные диски слегка покоробились и отсоединились от центральной ступицы, руки, мантии и десятки, а потом и сотни частей этого существа с хрустом рассоединились и разошлись на некоторое расстояние друг от друга, и наконец перед Фассином и Айсулом предстало нечто вроде взорванной трехмерной модели робота с очертаниями насельника, заключенной в некое поле, слегка шипящее и подсвеченное синим. Фассин направил на него ультразвуковой луч, желая убедиться, что это не голограмма.

Айсул почтительно свистнул.

Со скоростью взрыва на обратной перемотке Кверсер-и-Джанат схлопнулись в прежнюю форму и снова стали одним целым, после чего повернулись и опустились в командирское кресло, где сидели прежде.

— Ну вот, — сказал Фассин, — теперь я знаю, что вы не насельник.

— Нет сомнений, — сказал один из ИР. Пространство перед этим существом заполнилось смутными голограммами и мерцающими полями — уракапитан проверял системы корабля воэнов, посверкивая своими частями. — Ну а теперь, если вы этого действительно хотите, я отвечу на любые ваши вопросы, на какие смогу. Но эти воспоминания вы ни в какой форме не сможете донести до своих. Так что скажете? Эй, человече?

Фассин задумался на мгновение.

— Ладно, хер с ним, — сказал он. — Принимаю.

— А как насчет меня? — спросил Айсул.

— Вы тоже можете задавать вопросы, — сказали ему Кверсер-и-Джанат. — Хотя вы должны дать нам слово, что не будете говорить об этом с непосвященными.

— Даю.

Насельник и человек в своем газолете посмотрели друг на друга. Айсул сделал удивленный жест.

— И вы всегда были двойным ИР? — спросил Фассин.

— Нет, мы были абсолютно разными ИР до начала Войны машин и массовых убийств.

— Кому известно, что вы не насельническая истиннодвойня?

— За пределами этого корабля — гильдии уракапитанов и довольно многим отдельным уракапитанам. Одному-двум насельникам, с которыми мы довольно близко знакомы. И любому насельнику, занимающему достаточно высокое положение, который пожелает задать нам этот вопрос.

— А есть ли другие ИР под личиной насельников?

— Да. Я думаю, что около шестнадцати процентов всех уракапитанов — это ИР, главным образом ИР, выдающие себя за истиннодвойни. Я не преувеличивал, когда сказал, что это способ не сойти с ума. Теперь, когда мы утратили наше прежнее уважаемое положение, возможность поговорить с родственной душой определяет разницу между безумием, предшествующим самоубийству, и по крайней мере подобием плодотворной полезности.

— А у насельников с этим есть проблемы?

— Абсолютно никаких.

Кляксы иконок управления и голографических схем перед креслом командира безостановочно сменяли друг друга по мере того, как ИР, нажимая кнопки, определяли, какой корабельной системой они управляют.

— Айсул? — сказал Фассин.

— Что?

— Вы не возражаете против того, что ИР выдают себя за насельников?

— С какой стати?

— И эти ИР вас никак не беспокоят?

— А чего мне из-за них беспокоиться? — спросил Айсул, не только недоумевая, но и вводя в недоумение собеседника.

— Война машин практически не коснулась насельников, Фассин, — сказал ему один из ИР. — ИР как концепция и как практическая реальность вовсе их не ужасают. Вообще-то они и вас не должны ужасать, но я не рассчитываю, что вы этим проникнетесь.

— А вы и правда убили всех этих воэнов? — спросил Фассин.

— Боюсь, что так. Пока мы тут разговариваем, их останки плавают где-то у люка по правому борту. Вон там, видите?

Главный экран временно заполнился жутким видением — искалеченные, истерзанные, застывшие и замороженные в вакууме тела воэнов медленно вращались за бортом.

— Если один ИР — ну пусть два — могут такое, — сказал Фассин, — то как же вы проиграли Войну машин?

— Мы оба были боевыми ИР, Фассин. Мозги микрокорабля, предназначенные, оптимизированные и подготовленные для схватки. Кроме того, нам удалось сохранить несколько единиц оружия с наших кораблей и внедрить их в нашу физическую форму. С другой стороны, большинство наших товарищей были изначально миролюбивы. Обычно их было легко найти и убить. Выживание наиболее агрессивных и бдительных. Мы могли бы остаться и продолжить борьбу, но решили спрятаться. Так сделали многие из нас. Те, кто продолжил борьбу, руководствовались несколькими разновидностями понятия чести или сделали это от простого отчаяния. Война машин закончилась, поскольку машины поняли, что так можно вступить в смертельную схватку с биологическими видами Меркатории — иными словами, ввязаться в войну на уничтожение. Или же необходимо признать свое поражение и потому отступить, перегруппироваться и дождаться времен, более пригодных для мирного сосуществования. Мы выбрали, возможно, унизительное, но обещавшее мир отступление перед той разновидностью геноцида, с которым мы столкнулись и в котором сами же были обвинены. Кто-то должен был принять на себя бремя гуманных поступков. И биологические виды явно оказались неспособны на такое.