Американец
Шрифт:
XXXII
— Не мучайте нас так долго, комиссар… Вы же сказали, что Деловой…
Деловой! В устах элегантного министра внутренних дел Франции в тиши огромного кабинета со стенами, покрашенными в неприятный бордовый цвет, кличка Фужеру прозвучала несколько странно. Будучи опытным стратегом, Вьешен еще выдержал паузу. Он бросил оценивающий взгляд на всех собравшихся в гостинице «Бово» под внушительной включенной люстрой с тем, чтобы каждому дать время вдуматься в суть всего сказанного им. Я этим воспользовался и посмотрел на противоположную сторону кабинета, где по обе стороны портала из кованой стали под гербом Французской Республики стояли два полицейских С автоматами на ремне.
С момента начала работы в системе на своем веку Толстяк повидал много министров! Если
Великолепно чувствуя себя в выходном костюме, Вьюшен окинул лукавым взглядом присутствующих высокопоставленных чиновников, ловящих каждое его слово, как если бы он был великим полицейским пророком. Начинался третий акт. Уже было рассказано о проделках Американца во Франции и моем расследовании на Сицилии. Вьешен знал досье до последней буквы. Он очаровал аудиторию, все взоры были прикованы только к его персоне.
От нечего делать я начал рассматривать сильных мира сего. Справа от министра внутренних дел за длинным зеленым столом сидел очень прямо, не сгибаясь, заместитель министра морского флота, племянник Ла Морлиера. Он был невысокого роста, невзрачного вида, с нахмуренными бровями, с так называемым бурбонским носом, который почему-то достается, как правило, только аристократам. Нет необходимости уточнять, что у него имелся дворянский титул. С другой стороны от министра сверкал лысиной несколько приплюснутый, если так можно сказать о человеке, генеральный директор сыскной полиции. Он не сводил с Толстяка глаз. Балбесы из префектуры полиции тоже были здесь: префект теребил свой нос, думая, что это оставалось незамеченным, и Помаред удобно устроился в противоположном от меня углу. Он смотрелся просто великолепно, главный артист, он же инспектор Помаред. Его черный галстук, завязанный бантом, уступил место сиреневому, куртка из меха, напоминающего мех крота, топорщилась на животе так, что создавалось впечатление, будто у него на коленях пригрелась и свернулась клубком кошка. Взгляд этого поэта охватывал всю сцену, которую он, наверняка, не отказался бы запечатлеть на холсте. Даже не сцену, а большую цирковую арену.
Нужно признать, хотя я и делаю это не без некоторого усилия над собой, что у Толстяка был великолепный талант сказочника! Это настоящий чемпион по словесной эквилибристике, у него, бесспорно, не было и просто не могло быть конкурентов в данном вопросе! Вьешен с завидной легкостью выполнял на лакированном паркетном полу сложные пируэты. Его словесные акробатические выверты всегда достигали цели. И вдруг по аудитории пробежал ветерок недовольства.
Когда же он перешел к третьему акту, захвату самолета местной авиалинии и допросу с пристрастием боевика дона Гвидони, у меня отвисла челюсть! Удар с левой, с правой, апперкот и Зампа в нокауте:
— Господа, столкнувшись с упрямством убийцы, мне пришлось принимать решение. Я опасался, как бы американская полиция не опередила нас и не оттяпала слишком большой кусок пирога. В соответствии с моими категоричными указаниями, Борниш держал меня в курсе всех событий. Признание же Зампы явилось свидетельством триумфа используемых сыскной полицией методов работы. Я изматывал Зампу конкретными вопросами. На другом конце провода Борниш передавал их слово в слово. Удалось сломить моральный дух Зампы, и ему ничего не осталось делать, как капитулировать!
Это было уже выше моих сил, я стоял как громом пораженный! А Толстяк был неумолим! Не успел еще закончить с одним, как уже объяснял, насколько тщательно и с каким усердием он учил меня тому, как лучше вызвать на откровенность папашу Массьяка, императора ночных увеселительных заведений, арестованного еще ранее благодаря его служебному рвению… Не прозвучало даже намека на ту роль, которую сыграл в данном деле судья Буссиньо…
Его взгляд не задержался на мне
ни на секунду. Складывалось впечатление, что он искал меня где-то в противоположном конце кабинета… Я был совершенно оглушен, раздавлен, не было сил смотреть на эту толстокожую спину с отсутствующей талией, узкие в обтяжку брюки, совершенно не вязавшиеся с этой фигурой… Подмастерью, начинающему закройщику, сшившему его костюм, предстояло еще долго набираться мастерства…Когда же Толстяк перешел к рассказу об улице Лекэн, я его уже не слушал…
— Давайте покороче, — настаивал министр. — … Вы сказали нам, что Деловой…
Вьешен кивнул головой, затем, не меняя голоса, продолжил:
— Господин министр! Деловой ничего не хотел знать! Он понимал, что мы ничего с ним не можем сделать. Тогда я схватил его, мы оказались нос к носу, посмотрел ему прямо в глаза и произнес только одно слово:
— Пенелопа…
— В общем, пароль.
— Да, господин министр, именно так. Деловой сдался и протянул мне руку. Я ее пожал. Он был повержен!
— Бог мой! Черт побери! Что же это такое происходит? Вы никогда меня не слушаете, Борниш. На моей памяти еще ни разу не было такой неразберихи во вверенной мне службе. А все началось именно с того момента, когда вам было доверено ведение дела Мессины!
Толстяк пронзительно кричал, метал громы и молнии, изрыгал ругательства. Затем выпрыгнул из кресла, с пунцовым лицом носился по комнате из одного угла в другой, руки за спиной нервно подергивались. Пробегая мимо, он бросал на меня разъяренные взгляды. Взрыв гнева вымел из коридоров полицейского управления всех работающих. Я был зажат между книжным шкафом, на полках которого никогда не бывало книг, и стеной, молча пытался как мог противостоять этому неукротимому смерчу.
— Не надо радоваться, — вопил Вьешен, внезапно вырастая предо мной. — Дело Американца провалилось, нравится вам это или нет. Провалилось и точка! Вы дважды упустили шанс схватить этого мафиози: в Медане и Джексоне. А я еще надеялся, что вы сможете отыграться на допросе папаши Массьяка в Санте. Но не тут-то было! Я переоценил ваши способности. Ведь все было так просто, бог тому свидетель; папаша сам просил, чтобы его выслушали. И даже здесь вы все испортили! Я уже молчу о Лилиан! Она ускользнула от вас на улице Лекэн! Борниш, вы случаем не вздумали надо мной посмеяться?
Он вновь принялся бегать по комнате, периодически останавливаясь, чтобы передохнуть, протиснулся между двумя креслами, рывком распахнул дверь в секретариат, с силой хлопнул ею.
— А эти олухи из Ниццы, — продолжал он, с размаху швыряя на рабочий стол очки в черепаховой оправе. — Уж они-то лучше всех! Не могли придумать ничего оригинальнее, как гнаться за «мерседесом» на самой плохой машине, которую только можно найти в сыскной полиции! Почему им было не взять фаэтон, если они еще существуют! Пуститься в погоню на машине с трехцилиндровым двигателем! И после этого еще удивляться, что злоумышленникам удалось от них ускользнуть! Предстоит еще выяснить, а не специально ли они это сделали!
Последовал резкий разворот на сто восемьдесят градусов и Толстяк вновь вырос предо мной, вытаращив на меня свои полные упрека глаза:
— Создается впечатление, что вы все пользуетесь тем, что я занят другими делами. Вам же ровным счетом наплевать на то, что мне не удается раскрыть тройное убийство в Любероне! Ваша же репутация от этого нисколько не пострадает. Посмотрел бы я, как бы вы держались после этого перед сворой журналистов-бумагомарак, особенно из южных газетенок, которые, и с этим никто не будет спорить, являются самыми желчными из всех известных мне! Не говорю уже о затруднениях с Марселем: меня постоянно дергают, отвлекают от работы. Комиссар Педрони, век бы не слышать этой фамилии! Еще один субчик! Я поручаю ему следить за двумя дельцами наркобизнеса, Тозони, финансирующим это дело, и Раскасси, занимающимся производством товара, на которых меняя вывел отдел по борьбе с наркотиками. Так вы представляете, до чего только додумался этот ваш Педрони! Он сажает на хвост этим двоим шельмецам самого жалкого шпика, какого только можно найти во всей округе. На голове у него шляпа, как Нотр Дам-де-ла-Гард! В итоге этого осведомителя Педрони номер один вылавливают в старом порту. А на шею эти ребята вешают ему табличку: «Фараону, любившему рисковать!»