Андрей

Пнул пустую пачку «Кэмела», валявшуюся на дороге - люблю попинать всякую фигню, от нечего делать. Идешь, пинаешь, хоть по сторонам смотреть не надо. Допинав верблюда до подъезда, увидел практически уникальную картину - скамейка была пуста. Тихо, как ни странно - никого нет, наверное, все уже укушались и спят. Только бабка, «блаженная» - я ее зову так, ходит и трезвонит на всю улицу, птичек кормит, под неусыпным вниманием кота, де-лающего вид, что спит, а на самом деле неустанно следящего за перемещени-ем крылатых.

Надо сказать, у бабы Нюры - так ее здесь называют - омерзительно звон-кий голос, который к тому же не имеет регулятора громкости. Она всегда визжит на всю улицу, о чем бы и с кем она бы не разговаривала, причем рас-стояние до окон дома не имеет для нее особого значения. Одно слово - бла-женная, ей плевать с кем и про что разговаривать, все равно все закончится тем, что она поела и вышла погулять. Ей все равно, кто перед ней - алкаши, бабки, дети, животные. Абсолютно все равно. Этот человек всегда всем дово-лен и счастлив. Хотя порой мне кажется, что все ее простецкие замашки - просто маска, за которой скрывается ненавидящий всех человек. Уж взгляд больно пронзительный и не стыкуется с внешностью жизнерадостной бабуль-ки.

– Здрасьте, - буркнул я, доставая домофонный ключ, а в мыслях - только бы не прикопалась с каким-нибудь тупым вопросом. А ведь могла бы, если бы не кот, проявивший активность. Только звон в ушах стоял, когда я закрывал за собой дверь, она что-то чекотала то ли мне в след, то ли оживившемуся ко-ту, я ни хрена не понял в любом случае.

«Царство ночных кошмаров» - это цитата. Какой-то умник настрочил на стене в подъезде маркером, между надписями, прославляющими рэп и скин-хэдов. В общем, он прав - лампы давно отсутствуют, темно, и не знаешь, кто в этой темноте. И этот вечный запах жареной рыбы, всегда смешанный с ка-ким-то еще запахом. Второй запах может быть любым, но вонь жареной рыбы есть всегда. Терпеть ее не могу. Потом, правда, становится светлее, из-за грязных окон, через которые все равно пробивается кой-какой свет.

Живу я на третьем этаже (в доме их пять), так что неминуемо приходится проходить мимо почтовых ящиков.

Эта площадка - запасной аэродром нашей синевы, они собираются здесь, когда на улице холодно. Удовольствие еще то - мимо них идти, особенно, если они уже разогреты. Если не зацепили - вам повезло. Они тут себя хозяевами мнят. От них не спасает ничего - ни домофон, ни, тем более, эфемерный уча-стковый.

Видел я этого служителя закона всего пару раз, да и то - мельком про-шмыгнет, и все.

Хотя, когда домофон ставили, наша старшая по подъезду уверяла – новая жизнь. Типа, домофон будет и сразу пьяные собрания прекратятся.

Как же! Одна точка, где барыжат спиртом - прямо в подъезде, и еще две - в соседнем. Куда они денутся и куда алкаши от них денутся? Этот домофон, скорее, помогает барыгам, от милиции, а не людям. Хотя, чего им, барыгам, милиции-то бояться?

Впрочем, сегодня тепло и никого нет, вернее, нет синяков. Зато стоял Санек - тот самый, что с ноября не заходил. Саня был моим другом, вернее, он так считал, если исходить из того, что знакомство с детства означает дружбу. Туповатый, но сильный, не крутой и не лох, короче, реальный, он учился со мной с 1-го класса и жил в доме напротив, но своим другом я его все равно назвать не могу. Слишком разные мы. Приходя со школы, я находил еду, приготовленную мамой еще утром и заботливо оставленную под подушкой, а не пьяного папашу, уже завершившего свой рабочий день, так и не начав его.

Он нигде не учится, шатается по улицам, изредка занимается гоп-стопом и все такое. Короче, его недоумком никто не зовёт, в отличие от меня. А если вдуматься, он в более выигрышном положении, чем я - у него есть условник и армия, похоже, в отличие от меня, ему не светит.

Как только его увидел, сразу понял – он меня ждет, даже не гадай, все на лице и так написано, а лицо у него знатное - немного продолговатое, нос на-бок, а в темных глазах прыгает плохо скрываемая искорка тупоумной хитро-сти.

От мысли, что долги отдать пришел, стало немного смешно, даже спра-шивать бесполезно. Откуда у него? А если и есть, не отдаст.

– Здорово, - говорит, почесывая свою бритую башку, - как дела?

«Пока не родила», так и хотелось ответить. Блин, не день, а уродство сплошное.

– Нормально, - говорю, но уйти и не пытаюсь, знаю - просто так Саня бы не пришел, да еще бы не ждал столько, судя по плевкам на полу и свежим ха-барикам, торчавшим из открытой рамы.

– Ты это… - все мнется, - На… - протягивает мне газету.

Газета обычная, простая, городской еженедельник, пропаганда голимая, по ящикам ее рассовывают бесплатно. Блин, двадцать ящиков, половина ло-маных, без дверок, лежат газеты - бери не хочу, а раскрыл именно мой, хоть на хлюпком, да замке. Закрыть видно не смог, дверка так и открыта. «Ломать, не строить».

– Есть курить? – спрашивает.

Покурили, поговорили ни о чем минут пять. Дежурные вопросы. Тупость сплошная. Где пропадаешь? Чего делаешь? Да еще эту газету распотрошен-ную не сложить никак.

Наконец, он решился.

– Твоя матуха сегодня с сумкой выходила, - спокойно заговорил он, глядя мне прямо в глаза, - ее вечером не будет, да?

А я как-то и позабыл об этом, если честно. Ненавижу, когда в глаза смот-рят - как на допросе, как будто что должен ощущение появляется. Прям в размерах уменьшаешься.

– Ну да, - отвечаю. Что юлить-то? а сам думаю: отдохнул, что называется. Ии газету эту в трубочку сворачиваю, руки деть некуда.

– Так это… я зайду… сёдня… с пивом, ладно?

И сразу ясно - не вопрос это, и деваться некуда - не пошлешь же его куда подальше, хоть и хочется. Не по-пацански как-то. Что мне оставалось делать? Только и попросил, чтобы один приходил.

Повернулся и пошёл.

– Это… - что-то мне в след он выговорить хотел, но я уже не слушал, что еще можно услышать?

Эта встреча ничего хорошего изначально не сулила, но если бы я знал, с кем он придет и что из этого выйдет, я бы послал бы Санька куда подальше и плевать мне на пацанские понятия. Гори он и его дружба, но в тот момент я только попрощался с ним и, расстроившись из-за потерянного вечера, отпра-вился домой. Все время так - не могу послать никого куда подальше. Не от-кажу, а потом жалею. Действительно – язык мой враг мой.

Больше всего боялся компании, какую мог привести Санек (с него ста-нется). Нет, не беспорядка, который оставит сия дружина, этого и так не из-бежать. Бывал я на такой «вечеринке», уж и не помню, каким ветром меня туда занесло. Очень не люблю, да что там - просто ненавижу шум и гам, да еще общение с тупыми и пьяными уродами, которые еще и свысока на тебя смотрят. И подстраивайся под всех, лицемерь. Уф-ф.

9

Моя квартира совершенно стандартная, обычная двухкомнатная «хрущо-ба», с маленькой прихожей, крохотной кухней и с такими же унизительно ма-ленькими туалетом и ванной. Прикольно было, когда совершенно стандартная стиральная машина стояла в ванне. Переодеваться приходилось чуть ли не на одной ноге. Правда, теперь стиралка стоит на кухне, так что не повернуться теперь там.