Антиквар
Шрифт:
— Из того, как его убивали, — сказал Гонзиц наставительным тоном профессионала. — Сначала его шарахнули в висок чем-то вроде палицы, отсюда и пролом, и он грянулся с коня…
— А почему не просто упал, будучи пешим?
— Посмотри сюда, — сказал Гонзиц, прикасаясь указательным пальцем к обширному участку кости над левым глазом. — Как напильником стёсано, а? Пеший убитый, падая, настолько не повредил бы череп, он должен был упасть с высоты, то есть, сто процентов, с коня… скелет, кстати, тоже был характерно поломан — с коня, с коня, никаких сомнений… Вот. А потом его, уже мёртвого, человек с полдюжины старательно приложили чеканами. Ритуал такой был. Богатыря или вождя именно так и полагалось
Выдвинув ящик, Смолин достал небольшой скифский чекан в зелёной окиси, держа его двумя пальцами, примерился остриём ромбического сечения к одной из дырок — ну да, чрезвычайно похоже. Чеканы у тех были явно побольше — но их не бывает двух одинаковых…
— Вот только потом соплеменники вождя определённо отбили, увезли домой и похоронили честь по чести, — продолжал Гонзиц. — Потому что погребение я раскопал полное: череп от скелета не отделён, вещичек имелось предостаточно. Если бы его захапало в качестве добычи то самое вражьё, что вождя замочило, в земле лежал бы только череп. Я ж тебе рассказывал, давно тому…
— Помню, как же, — кивнул Смолин. — У скифов такие вот заслуженные черепушки полагалось оберегами ставить, а?
— Совершенно верно. Чтоб сторожил жильё и приносил счастье, удачу и всё такое прочее…
Шварц раскатисто захохотал.
— Чего смешного? — недовольно покосился Гонзиц. — Наукой, детинушка, это установлено достоверно…
— Да я и не сомневаюсь, — сказал Шварц, всё ещё фыркая. — Я себе это представил в переводе на день нынешний: стоит у Яковлевича в красном углу черепушка Кащея с надлежащим проломом… Оберегает старательно и бизнес, и жильё…
— Ага, вот именно, — сказал Смолин. — А где-то — черепушка Березовского с ледорубчиком в затылке, помалкивает себе, только смотрит загадочно… Вообще-то…
Он отвлёкся, расслышав знакомую мелодию, свидетельствовавшую, что на «секретную» трубку пришло сообщение. Нажал кнопки, прочитал. Удивлённо поднял брови, какое-то время раздумывал, потом отложил телефон, всё ещё хмурясь.
Гонзиц тем времени выкладывал на стол, располагая в живописной икебане вокруг черепа, массу интересных предметов: широкий незамкнутый обруч, здоровенный чекан с плоским набалдашником для нижней части древка, бляхи в виде животных, подвески-конусы (целую пригоршню), непонятные диски, ещё какие-то продолговатые штучки — всё потемневшее, почти чёрное, в пятнах зелёной окиси, кое-где являвшей собою толстую корку. Просверленные клыки, то ли медвежьи, то ли кабарожьи, тусклые висюльки, явно золотые, разноцветные плоские кругляшки, раковины каури с дырочками — надо полагать, когда-то это было ожерелье, жилы, использовавшиеся тогда в качестве основы, давным-давно сгнили, а всё остальное сохранилось…
— Вот, извольте, — сказал Гонзиц, выложив последний предмет — тронутый ржавчиной металлический кинжал. — Всё, что имелось при покойничке. Только сразу предупреждаю, Вася — цена будет неслабая. Тут, как-никак, полное погребение. Учёный мир подобными черепами располагает давненько, а вот в антикварке они до сих пор что-то не попадались…
— Не спорю, — сказал Смолин чуточку отстранённо. — Кто б тут спорил, аргументы и факты налицо…
— Так что — пара тысяч баксов, как с куста…
— Будет тебе пара тысяч баксов, будет, — сказал Смолин всё так же задумчиво. — Вполне по-божески, чего уж там… Слава, у тебя как со временем?
— Да навалом. Официально-то я с поля только завтра явлюсь, так что сегодня делать и нечего, разве что, с твоего позволения, и далее твой коньячок понужать и с Маришкой заигрывать. Платонически, ты не подумай…
— Да по мне, хоть и антиплатонически, — потянул Смолин. — Для хорошего человека не жалко, подумаешь, сокровище
короны… и в самом деле поскучай тут часок с бутылочкой, а? Меня тут срочно выдернули, я за часок обязательно управлюсь…— Да без проблем!
— Вот и прекрасно, — сказал Смолин, нетерпеливо вставая. — Только смотри, чтобы чадушко, — он кивнул в сторону Шварца, — не потребило ни граммулечки, ему ещё сегодня рулить и рулить… В общем, я на часок.
Он вышел чёрным ходом, на ходу нажал кнопку на брелоке, сел за руль своего чёрного «паджерика» — восьмилетнего, но вполне приличного, не привлекавшего внимания. Достал телефон и ещё раз перечитал короткое сообщение.
«Тыща палата 305 ты мой племянник и единственный родич».
Отправлено это послание, определённо носившее некоторые черты загадки, было с мобильника Кащея, вот ведь что интересно… Да, пожалуй что, часа хватит при любом раскладе… а вождя со всеми причиндалами следует брать, не жмотиться, покупатель примчится не далее чем завтра…
Смолин задумчиво вздохнул и включил зажигание.
Глава 4
ВСЕ ТАМ БУДЕМ…
В знаменитую шантарскую больницу, именовавшуюся попросту «тысячекоечной», а ещё короче «тыщей», Смолин проник без особого труда, разве что заставили нацепить синие пластиковые бахилы, а так — ни денег, ни уговоров не понадобилось.
Палата оказалась двухместная, по первому впечатлению — из самых рядовых, разве что вторая койка пустовала (но, приглядевшись к ней, Смолин отчего-то сделал вывод, что опустела она вот только что, такой у неё был вид, бельё не сменили, и в тумбочке виднеются какие-то яркие пакетики…)
Чепурнова он в первый момент не узнал — четыре дня назад это был хотя и старик восьмидесяти четырёх годочков, но всё же ничуть не исхудавший, относительно бодренький, даже с признаками румянца. А сейчас на подушке покоился обтянутый кожей череп — кожа даже не бледная, синюшная, прозрачная, пористая, как апельсиновая кожура. Редкие мокрые волосы липнут ко лбу, рот запал. Крепенько ж его шибануло…
Бесшумно переставив в изголовье белую корявую табуретку, Смолин сел. И тихо позвал:
— Степаныч, а Степаныч…
Лежащий абсолютно не пошевелился — только веки поднялись, и Смолина передёрнуло не столько от жалости, сколько от отвращения к тому, что сейчас перед ним лежало. «Не-ет, — подумал он смятенно, — всё же не стоит доживать до таких лет, вообще лучше б застрелиться вовремя, так оно будет приятнее и себе, и людям…»
— Васька…
Голос был слабый, севший, шелестящий какой-то, но всё же в нём не ощущалось распада, маразма, кончины. Вполне осмысленно таращится дед, и голос звучит вменяемо…
— Капут мне, — внятно выговорил Кащей. — Капут кранкен…
Смолин помалкивал: сочувствие выражать было бы как-то глупо, а с констатацией столь упрямого факта ни за что не поспоришь, судя по виду, и в самом деле капут подкрался…
— Васька, — сказал старик, глядя на него немигающе, как филин. — Ты, конечно, сука, немало я от тебя потерпел…
«Я от тебя тоже, Никифор, мать твою», — мог бы ответить Смолин чистую правду. Все в этом весёлом бизнесе потерпели от всех. Дружбы в их ремесле попросту не водится, как не водится в Антарктиде ишаков. Настоящей вражды, впрочем, тоже не встретишь. Тут другое: вечное, изначальное соперничество — перехватить вещицу, охаять чужое, перенять покупателя и уж в особенности поставщика, выявить чужие «грибные и рыбные места» и побраконьерничать там, если удастся… да мало ли? Главное, не впадать по этому поводу в ненужные истерики и уж тем более не устраивать вендетты — относиться легко, как к неизбежным издержкам производства, поскольку все повязаны одной верёвочкой, иногда приходится дружить или по крайней мере сплачиваться против всего остального мира…