Атомные в ремонте
Шрифт:
Но уже в 1968 году наши взгляды на этот счет коренным образом изменились.
Однажды, в начале мая 1968 года, меня вызвал В.Г.Новиков. У него сидел офицер из ГУК ВМФ капитан 1-го ранга Юрий Александрович Ходилов, он докладывал о своей поездке на Камчатку.
Там произошла такая история. Одна из атомных подводных лодок после докования осуществляла контрольное погружение, и на стометровой глубине в турбинном отсеке появилась течь забортной воды. Течь была своевременно замечена, лодка всплыла и была возвращена в док. Текло из сварного шва на горловине корпуса захлопки циркуляционной трассы. На чертежах этот сварной шов не значился. Находившиеся на Камчатке военпреды из Комсомольска уговорили флотилию шума не поднимать, вызвали из Комсомольска необходимых рабочих и инженеров
Как выяснилось, при формировании прочного корпуса лодки корпус захлопки циркуляционной трассы приварили неправильно. Его ориентировали относительно линии вала, а нужно было относительно диаметральной плоскости. Это обнаружилось при монтаже циркуляционной трассы, и вырезать корпус захлопки для его правильной установки было уже нельзя, так как прочный корпус уже прошел гидравлические испытания и был насыщен оборудованием. Тогда и появился этот «незаконный» сварной шов: верхнюю часть корпуса захлопки отрезали, развернули, как надо и приварили. Этот шов и потек. Сварщики из Комсомольска довольно быстро разделали и заварили шов, а во время его гидравлических испытаний корпус захлопки опять потек, но уже в другом месте. Появилась сквозная трещина в юбке корпуса захлопки. Представители Комсомольска заявили, что эта трещина к ним отношения не имеет, и уехали. Уехал и ХОдилов. И вот теперь он нас предупреждал, что на нашей лодке течет конструкци прочного корпуса.
Мы были поражены. Как же можно было увидеть трещину и, не приняв никаких мер, уехать? Новиков любил такие моменты обыгрывать и тут случая не упустил.
Была назначена комиссия под моим председательством и направлена на Камчатку. Мы летели вдвоем с Юрой Ходиловым, которого отругали и послали обратно на Камчатку.
Летели трудно. По расписанию единственная посадка была в Красноярске. В этом аэропорту мы сильно задерживались с вылетом, и у нас было время немного посмотреть город. Сели на троллейбус и поехали в центр. Город старинный, кварталы старых домов перемежаются с промышленными массивами и новыми микрорайонами, застроенными в стиле «баракко». Енисей и его мосты – величественное зрелище. Но люди казались худыми, замученными, были одеты настолько ненарядно, что было неприятно смотреть.
После Красноярска, из которого мы с трудом вырвались, нас ожидала непредвиденная посадка в Якутском аэропорту. На нас были плащ-пальто и белые фуражки, а в Якутске в это время было -50 градусов по Цельсию, так что из здания аэровокзала мы не выходили. Аэровокзал был полон народа. Половина пассажиров была стандартного кавказского типа, как будто мы не в Якутске, а в Москве на Центральном рынке. Группами стояли молодые якутские «стиляги» с длинными волосами и в иностранных шмотках. В Якутске мы проторчали до утра.
Но вот и Камчатка: лесистые склоны сопок, из которых поднимаются заснеженные вершины вулканов, некоторые из них слегка курятся. Город Петропавловск расположен на берегу Авачинской бухты. Эта огромная бухта надежно защищена от штормов и тайфунов и может принять в свои многочисленные заливы и на рейд чуть ли не все военно-морские флоты мира. Если Неаполитанский залив украшен Везувием, то на берегах Авачинской бухты находятся три огромных вулкана, которые вместе с буйной растительностью и быстрыми речками придают пейзажу неповторимое очарование. К сожалению, Петропавловск с Неаполем в сравнение не идет. Распланирован он неряшливо, застроен как попало. В нем нет, пожалуй, ни одного здания, достойного быть запечатленным даже на видовой открытке.
Переночевав в аэропорту Елизово, мы добрались до бухты Сельдевой – места своего назначения. На заводе я неожиданно встретил знакомого офицера, который командовал
Плавучей технической базой перезарядки, и мы попросились к нему на постой. Мы с Юрой Ходиловым прожили на этой плавбазе около 40 суток, и это было очень удобно, так как нас поставили на довольствие в кают-компании корабля. К тому же плавбаза стояла рядом с доком, в котором находилась наша лодка.
Члены комиссии прилетели из Ленинграда и Комсомольска-на-Амуре. Из Ленинграда прилетели мой
заместитель Борис Павлович Баранов, кандидат наук из «Прометея» и конструктор бюро, проектировавшего лодку. Из Комсомольска прибыли начальник ОТК завода Мирошниченко, два военпреда и сварщик высокой квалификации. Разместили их по каютам на доке и плавмастерской. На плавмастерской нам выделили рабочую комнату.Первым делом посетил начальника завода. Им был Виктор Борисович Кольнер, ранее мне известный по Северу, здесь он работал первый месяц. Кольнер понял нашу задачу и приказал главному инженеру Черноризскому обеспечить работу нашей комиссии всем, что нам потребуется. Черноризский несколько раз участвовал в наших совещаниях и дал ряд ценных советов. Это был пожилой человек, работавший на этом заводе не первый десяток лет, толковый инженер, но очень уж притерпевшийся к здешним порядкам. Его любимым занятием была охота на медведя. Он посвящал ей все свои отпуска.
Мы наметили следующий порядок работы:
– осмотреть все четыре корпуса захлопок, разделать выявленные трещины и принять решение о методе исправления дефектов;
– произвести исправление дефектов (пока мы не знали еще, каким образом);
– испытать корпуса захлопок гидравлическим давлением;
– мне и Баранову принять участие в глубоководных испытаниях лодки.
Работу мы планировали вести круглосуточно, так как лодка находилась в доке уже полтора месяца и занимала чужое время.
Один из членов комиссии, представитель военно-морской науки из Ленинграда, не прибыл, а нам требовался специалист по прочности. Военпред из Комсомольска неофит Петрович Попов давал толковые советы, но нам нужны были не советы, а расчеты.
Второй военпред из Комсомольска Леонид Петрович Савельев, паросиловик нашего выпуска из училища, был очень говорлив и громогласен. Им овладела идея о том, что судоремонтный завод для испытания корпусов захлопок приваривал к ним специальные заглушки, не используя штатные приспособления. Варварская, по его мнению, сварка и явилась причиной образования трещины в юбке корпуса. Не исключалось, что он был прав, но нельзя же было все время говорить об этом, нужно было работать, все обследовать, а потом уже формулировать причины. Но Савельев торопился с выводами, будучи уверен, видимо, что при тщательном обследовании обнаружатся дефекты, пропущенные военпредами при приемке лодки. Совещания превращались в базар. Я так работать не привык и придумал «ход конем»: велел Савельеву засекретить большой журнал и провести на заводе расследование по всей форме. Почему не использовали штатное приспособление? Кто распорядился приваривать заглушку? Какие при этом были режимы сварки? Какие еще лодки ремонтировались таким способом? Так я одним выстрелом убил трех зайцев: получал объективную информацию, держал в страхе завод и занял Савельева делом, чтобы он нам не мешал.
Но наша работа никак не настраивалась.
В первый день рабочие пришли на два часа позже, поработали пару часов, ушли обедать и не вернулись. После них под кильблоками остались две пустые бутылки. Я стал пенять Черноризскому, тот прятал глаза, отвечал междометиями. Ни вторая, ни третья смены не явились. На следующий день все повторилось, только бутылок было больше. Я рассвирепел и пошел к Кольнеру. Я ему сказал: «Если ты сегодня же наладишь трехсменную работу, я дам шифровку Караганову (начальнику ГУСРЗ) и потребую прислать мне бригаду с другого завода». Кольнер был мужик самолюбивый, трехсменку он организовал, а уж рабочий процесс пришлось организовывать нам самим.
Дело осложнялось двумя обстоятельствами:
– в доке было очень холодно, ветер в нем дул, как в аэродинамической трубе. То снег, то дождь неслись горизонтально и исхлестывали людей так, что, действительно, хотелось согреться спиртом;
– док находился в двух километрах от завода, и переходы на обед, за инструментом или по другой надобности не оставляли времени для работы.
Кроме того, рабочие не совсем представляли, что им надо делать. Баранов и Мирошниченко каждому рабочему стали давать конкретные задания, учили, как их надо выполнять, и говорили, что к следующему разу нужно принести из материалов и инструментов.