Автограф

Виталий всматривался в квартиру, в детали быта. Ковер, мебель в холле с медными гвоздиками, циновки на стенах, люстра, декорированная под керосиновую лампу. Зонтики, палка с янтарной головкой (какой же писатель без палки!), рожок для ботинок с длинной бамбуковой рукояткой, чтобы надевать ботинки, не нагибаясь. На крюке у вешалки висит несколько женских сумок различных цветов. Сумка подбирается тут же к платью или к пальто.

Прошли в гостиную. Гобелен, хорошие картины. На круглом, красного дерева, столе — бронзовая лампа под большим абажуром из кружев. Горит неярким персиковым цветом. С узбекским или туркменским орнаментом ковер и в тени, у стен, — опять красное дерево. Обходительная тишина. Латифундия. Дальше виден коридор. Небось в конце его ванная комната под старину, с перламутровым диванчиком, на котором Геля сидит по утрам у овального зеркала перед хрустальными флаконами с высокими пробками. Расчесывает волосы большим гребнем, гладит заячьей лапкой по щекам, выдавливает из тюбиков мазилки — наводит на себя Версаль. Квартира в современном доме, но совершенно не современная — высшая стать. Изыск. Феше — фешенебельность.

— Выпьете чашку чаю? — предложила Тамара Дмитриевна.

«Все верно — «чаю», а не «чая». Культура речи».

— С удовольствием.

У Виталия потребности в жизни скромнее. Да. Утилитарность. Да. Практичность. Пластик, стеклопластик, поролон, нейлон, бетон, стекло, кухня с электрической плитой, гардеробная — по возможности, скоростной, финского образца, лифт. Да. Типовые дома-вафли. «Вы в какой вафле живете?» — «В пятой от табачного киоска».

Геля села в кресло. Ее ноги опять открылись выше колен. Виталий вспомнил, как она танцует, живо и откровенно, потому что забывает в танце о себе. Что это еще за Володя? Молодой аллопат, пробирающийся в литературу? Черт бы их драл!

— Вы очень любите театр? — спросил Виталий Гелю. «Опять двадцать пять… Что делать, с чего начинать?»

— А вы?

— Недостаточно владею.

— Мне не показалось.

— Я старался.

— Значит, неплохо старались.

— Я иногда умею. — Виталий улыбнулся.

Ему нужна была Гелина улыбка, как и в прошлый раз. Он хотел приободриться. Хотел сделать решительный шаг в своей судьбе. Люди — рабы возможностей, обстоятельств игры случая. Надо провести партию в случай вдохновенно, ампирно. Мешали сосредоточиться Гелины ноги. Вся она вообще, как таковая, как особь. В ней были спутаны женщина, девушка и девочка.

Стол накрыла Тамара Дмитриевна. Геля хотела ей помочь, но Тамара Дмитриевна сказала:

— У тебя гость, занимай гостя.

Наконец-то превратился в гостя.

Чай пили втроем. За столом Виталий вежливо и вдохновенно рассказывал о себе. То, что ему надо было. Для Тамары Дмитриевны. Упомянул своего отца, мать, их скромный образ жизни. Бальзак не напрасно заметил — кто способен управлять женщиной, способен управлять государством. Истина старая, нетленная. Взята из картотеки, из рубрики «поучения». Тамара Дмитриевна — это серьезно.

Геля дважды ходила в отцовский кабинет, разговаривала по телефону от имени матери, как понял Виталий. Когда Геля отсутствовала, Тамара Дмитриевна пускалась в разговор о дочери. Разговор о дочери доставлял матери удовольствие. Виталий активно поддерживал его, сам отходил на задний план, растушевывался. Рука Тамары Дмитриевны, поставленная на локоть, была слегка откинута в сторону Виталия, и это было для Тамары Дмитриевны достаточным, чтобы обозначить его присутствие за столом. Девушки курят, пьют сверх меры, много болтают и недостаточно трудятся. Подобных девушек Тамара Дмитриевна наблюдает даже в семьях друзей. Рука Тамары Дмитриевны описала маленькую окружность, должно быть обозначающую семьи друзей. Геля серьезно и увлеченно работает над новой самостоятельной ролью в спектакле Пытеля. Роль доверена ей не только режиссером, но и самим драматургом, человеком с большим именем. Ее репетиционные костюмы промокают насквозь. «Кажется, мы сейчас вернемся к колготкам».

— Вы не имеете отношения к театрам? — спросила Тамара Дмитриевна, хотя Виталий с самого начала довольно понятно сказал о себе.

— Хотел бы иметь отношение.

— Вы пишете что-то?

Тамара Дмитриевна сделала из чашки глубокий глоток и с небрежностью поставила чашку на блюдце.

— Я прозаик.

— Проза требует сил.

— Да. От нее тоже взмокаешь.

— И опыта.

— Да. Непременно.

— Молодежь много пишет. Много писать — вовсе не значит хорошо писать.

— Согласен.

— Мой муж такого же мнения. Вы должны искать собственную форму изложения.

«Не беспокойся, изложим».

— И не спешите печататься.

«Кто сам себя печатает, может не спешить. А тут бы поймать веревочку, ее свободный конец».

— Муж у меня удивительной работоспособности. От природы. Писал, не различая дня от ночи. Я не препятствовала, хотя надо было бы: можно себя вычерпать, опустошить. — Она подумала и добавила: — На какой-то период. Знаете, продуктивность… И не искать потом оправданий. Мучиться.

Йорданова не называла Артема Николаевича по имени и отчеству, а «мой муж».

Виталию это не грозит. Он будет черпать других.

— Важно работать над словом, — подчеркнула Тамара Дмитриевна.

— Нет ничего сильнее слова, — тут же откликнулся Виталий.

— У писателя наступает время, когда он подходит к своей центральной книге. Опасно. Возможно перенапряжение.

— Потому что истина в нас самих, — как бы докончил ее фразу Виталий.

— У вас еще далеко впереди такая книга. И это даже лучше.

— Да. Я с этим еще не знаком.

«Застоялась старушка».

— Истины надо приобретать с юности, — сказала Тамара Дмитриевна. — И важно не утратить чувства реальности. Вы с этим еще столкнетесь.

— Величайшая из книг — книга жизни. И я знаю, что я только вхожу в жизнь и что лучше это делать не в одиночку.

— Да. Конечно, — кивнула Тамара Дмитриевна. — Одиночество ни в чем не помощник.

— Я не за то, чтобы вокруг человека было шумно, — продолжал Виталий. — Всего должно быть в пропорциях. Баланс. Разумность. Положительность.

Виталий осторожно нащупывал дорогу к Тамаре Дмитриевне. Надо было сделаться ей приятным, вызвать, может быть, воспоминания, тоже приятные. Возвратить к прошлому, к утраченной молодости. Какая по сути древняя наука. Не примитивная лесть, прямая и глупая, а осторожное, мягкое проникновение. Обман? Ну и что! Надо хорошо обмануть.

Тамара Дмитриевна что-то почувствовала — внимательно взглянула на Виталия. Он сделал вид, что не заметил ее взгляда. Есть же принудительные работы. Виталий сейчас на принудительной работе.

Когда возвращалась Геля, разговор переходил на бытовую тему. Виталий придерживался той формы беседы, которую диктовала Тамара Дмитриевна. Не торопил события. «Какое пиво сваришь, такое и выпьешь», — сказал Бен Джонсон. Для конкретика Бена Джонсона можно использовать, например, так: твое пиво — тебе его и пить; или: варить пиво — значит самому его и пить. Можно еще дальше отойти от Джонсона: жизнь — пиво, которое ты варишь не для других, а для себя, и в жизни надо умно молчать, а не умно говорить. Это подстегивается переделанный американец Боуви, который в оригинале звучит: «Умно говорить трудно, а умно молчать еще труднее». И вот наконец у вас готовый целиком конкретик про пиво и молчание. Вы вроде все переменили, переиначили. А всякие перемены благотворны, как сказал Гумбольдт Вильгельм, немецкий филолог и философ. И вообще, когда заимствуешь что-нибудь у одного — это плагиат, а когда заимствуешь у многих — это уже исследование.