Банка

Гости не вставали, но и не спали, блестя глазами в темноте чердачной комнаты, куда к ним заглянул Гена. "Все в порядке, - сказал он, все еще дрожа.
– Под дом спряталась кошка, а на нее напали две собаки... Снилось что-нибудь?
– неожиданно для себя спросил он, все еще под впечатлением своего собственного сна, уже почти испарившегося.
– Что-то необычное?" "Снилось, - глухо прозвучал в темноте мужской голос.
– Тут действительно у вас нечисто... Мне сроду такие яркие сны не снились..." "И мне, откликнулась Нона.
– Только вот не пойму, хорошо нам там или плохо. С одной стороны - рай. С другой... Нет, в это поверить невозможно..." "И тем не менее, - тихо сказал Гена, садясь на ступеньку лестницы в мезонин.
– Это и есть наше сионистское будущее... Банка знает. И не ошибается." "Что вы имеете в виду?
– совсем другим голосом сказал Вадим.
– При чем тут Израиль?" "Понятия не имею, - смущенно поднялся Гена.

– Я что-то заговариваться начал, по-моему."

"Что там у вас опять?
– раздался со двора голос Антона.
– Блядя говорит, что в ваших окнах опять сияние было, а потом какой-то балаган." "Да просто кошка под нами спряталась, а собаки хотели ее оттуда достать. Война биологических видов." "А! Тогда спокойной всем ночи. А то я уж подумал, что это твой скальп из банки вырвался. Все в порядке, блядинька, спите спокойно. Анюта, ты что? Все вполне реально, никакой больше мистики. Кошки, собаки, как в мирное время, ей-Богу..." 5.

"За короткий срок, - слушал Вадим голос докладчика, - алия в Израиль из бывшего СССР составила около миллиона человек, из которых восемь тысяч людей с учеными степенями, включая пятьсот докторов наук. До этого в стране работало около шести тысяч ученых. То есть речь шла о необходимости удвоения рабочих мест. Фактически же за двенадцать лет количество должностей в университетах не изменилось. Сегодня мы можем утверждать, что абсорбция алии полностью провалилась. Люди катастрофически потеряли свой статус, а многие оказались на грани или за гранью нищеты. Это в основном касается кандидатов и докторов наук, чей возраст к моменту прибытия в Израиль был более 55-60 лет. Сегодня мы собрались здесь, чтобы проанализировать психологически аспекты интеграции..."

"А зачем?
– спросил седой господин, сидевший рядом с Вадимом, обозначенным в списке приглашенных, как В.Брук, писатель.
– Если все провалилось, если научная алия навеки остановилась. В алие последних лет есть кто угодно, но не ученые, Впрочем, сегодня евреи к нам вообще почти не едут..." "Мы все, - нервно заметил импозантный устроитель встречи, уловивший в этом замечании намек на очевидную никчемность всей своей многолетней деятельности с такими результататми, - должны отдавать себе отчет в том, что существовало и существует многообразие факторов, повлиявших и влияющих на абсорбцию, как-то область науки, знание языков, способность критической оценки ситуации. В конце концов, нашим ученым следовало заранее понять, что у Израиля иные критерии ценностей, и соответственно снизить планку своих претензий." "Правильно!
– заметил психиатр.
– Завышенная самооценка, свойственная этим людям, - источник психозов и самоубийств. Впрочем, мы давно знаем, что все ученые - психи, а уж евреи - тем более. Поэтому я считаю, что надо создавать не рабочие места, коль скоро, как мы тут выяснили, это неосуществимо, а реабилитационные центры для выживших." "Вас послушать, - заметил сосед Вадима, - так в Израиль хлынуло в основном старичье. Представители не нужных Стране специальностей и изначально беспреспективные деграданты." "Если бы это было так, - запальчиво возразили ему за круглым столом, - то не было бы программ стипендий Шапиро, Гилади и Камея, в рамках которых трудоустроены тысячи ученых..." "Не трудоустроенны, а временно пристроены, чтобы отмазаться от американцев, давших в свое время десять миллиардов долларов на абсорбцию алии. Простой подсчет показывает, что ваши степендиаты съели максимум четверть миллиарда. Кто-нибудь знает куда провалились остальные деньги? И что дала ваша стипендия для реальной интеграции тысячас счастливчиков? Что они сейчас убирают, охраняют или продают в стране высоких технологий?" "Правильно!
– мощно вступила в дискуссию моложавая дама с партийной осанкой.
– Условия "трудоустроенных" разительно отличаются от тех, в которых трудятся их туземные коллеги. У репатриантов нет социальных благ, они полностью зависят от каприза начальника, который зачастую ниже "стипендиата" по научному уровню." "Конан Дойль как-то заметил, - прервал ее серенький старичок, черты которого были совершенно неразличимы на фоне его ядовито желтого галстука. Он говорил, прижав губы к микрофону, а потому его тихий голос услышали все, - что мозг Шерлока Холмса, подобно перегретому мотору, разлетается на куски, когда не подключен к работе, для которой создан! Именно эти невидимые обществу взрывы, а не ваши объективные факторы - причина массового стресса и деградации еврейских мозгов в еврейском государстве." "Вот именно, - гнула свое дама, нетерпеливо прервав желтенького оратора.
– Временность и неопределенность, а не излишняя самооценка - источник психологического стресса! На исследования наших ученых нет ассигнований, у них нет социальной защиты, они лишены права преподавать, а потому их статус ниже, чем у их студентов. У наших профессоров и доцентов отнято право на ученые звания. Наши получают половину или четверть зарплаты израильских коллег."

"Такой дискриминации евреев, - заметил Вадим удивленно посмотревшему на него соседу, - не было даже в Царской России, не говоря об СССР. Это Третий рейх какой-то..." "А вы, собственно кто?
– мучительно вглядывался сосед в новое для него лицо на привычных теплых междусобойчиках.
– Ах, писатель! Представляю, что вы напишите! Впрочем, и без вас всякие писатели так разрекламировали Израиль, что репатриация почти остановилась. Вам этого мало? Как, кстати ваша фамилия-то? Не слышал..."

"Сегодня, девятого октября 2002 года, - царапал нервы голос председателя собрания, - мы начинаем разработку новых серьезных предложений общественным научным организациям и депутатам Кнессета по выработке на государственном уровне срочных мер по трудоустройству ученых-репатриантов..." "Двенадцать лет и все срочно, - бурчал другой сосед.
– Кого устраивать-то собираемся. Иных уж нет, деградировали, а те далече едут уже не в наши объятья. И кому это все двигать? Вот этим "русским" депутатам? Смешно..." "И ничего смешного, - сказал кто-то, жуя даровые вафли и запивая колой из жестяной банки.
– Ситуация с научной алией напопинает мне картину Верещагина "Апофеоз войны". Только пирамида не из полых черепов, а с еврейскими мозгами." "Типичная паранойя, - откликнулся психиатр.
– С иммигрантами так поступают всюду. Между прочим, еще хуже поступили с оставшимися еврейскими и нееврейскими учеными в постсоветской, бандитской России. Там им установлена символическая зарплата, которую месяцами не платят." "Вы не правы, - возразил третий.
– У России есть иные источники национального богатства. У нас же главный источник нашей мощи испокон веков были еврейские мозги. Пригласивший нас Израиль расправился со своим главным достоянием с той же безумной жестокостью, с какой большевики со своим украинским и русским крестьянством."

В зале было душно и скучно. Страсти казались искусственными и надуманными, участники действа говорили вроде бы дело, да только кто их слушал? Те немногие, что выступали тут на иврите, принадлежали к той же кормушке, кропая диссертации на чужой беде. Все это делало пребывание Вадима среди своих застарелых оппонентов какой-то дикой мистификацией, а потому он совсем не расстроился и не удивился, открыв глаза на пролетающий за окном вагона сочащийся грязной слизью туннель при подъезде к конечной станции электрички и чувствуя, как бешенно колотится сердце.

Нона спала, привалившись к его плечу. Веки ее вздрагивали, лицо пылало.

Поезд со скрипом подходил к засыпанному свежим снегом перрону. Пока они спали, сегодня, первого ноября 1990 года, тут прошел первый в этом году снег, да такой, что сразу засыпал мокрыми сугробами все склоны, сделал пепроезжими улицы. Серый ноябрьский вечер стремительно опускался на почерневший от непогоды город.

От толчка Нона проснулась и стала крутить головой, пытаясь понять, где она, с кем и зачем. "А где же?..
– начала она.
– Проклятая банка! Опять такое приснилось..."

Надо было добираться домой на автобусе, а какой может быть в этом мессиве автобус? Снег косо летел зарядами с близкого моря, залепляя ступени лестницы с перрона. Толпа привычно сгрудилась вокруг. Люди одинаково ссутулились и отворачивались от ветра в одну сторону, посильно продвигаясь вперед и осторожно ставя ноги на уже блестящие ото льда ступени. Нона крепко держала мужа за рукав уже мокрой куртки, протирая глаза от снега ладонью. Она не догадалась взять с собой на дачу перчатки - до конца октября было относительно тепло и сухо и вдруг... А теперь отчаянно мерзли на ветру мокрые руки.

На привокзальной площади елозили в глубоком снегу редкие такси, в темнеющем мареве едва угадывался трамвай на черной от толпы остановке, но в поле зрения не было видно ни одного автобуса. Положение было безвыходным. Привычно безвыходным, а потому никого не пугало. В крайнем случае, за каких-то час-полтора можно было дойти до дома пешком. Не впервой. Они и направились к главной площади. Кроме рук стали мерзнуть ноги, мокрые от колен до пальцев протекших туфель, но они знали, что после первого часа быстрой ходьбы станет жарко. На такси надежды не было - каждая подошедшая машина бралась штурмом, а то и отходила пустой из-за каких-то хитрых шоферских расчетов.

На площади ветер был ураганным, сбивал с ног, а ухватиться можно было только друг за друга. Положение становилось все хуже. Чтобы не замерзнуть, надо было хоть ненадолго зайти в ГУМ, но и около его входа клубилась такая толпа, что они прошли мимо. "Зайдем в первый же подъезд, - говорил Вадим, и Нонна поспешно кивала.
– А то вообще закоченеем на таком ветру..."

И тут сбоку раздалось: "Вадим Борисович? Это вы?"

Залепленный снегом "москвич" коллеги вписался между поспешно расчищаемыми бульдозерами сугробами и осторожно двинулся вперед, буксуя на подъемах, но как же тепло и сухо было внутри после безуспешной борьбы с циклоном!