Беглец

— Хватит, — сказал он, — чего-то я устал, да и есть охота.

Борис Петрович от неожиданности вздрогнул.

— Как же, тебе так везёт. Нельзя прерывать игру.

— Почему?

— Я должен отыграться.

— Глупости, — Сергей откинулся на спинку дивана, — если мне так везёт, ты опять проиграешь. Зачем рисковать, три червонца — деньги небольшие.

Попутчик замахал руками.

— Нет, я чувствую, что мне должно повезти. Давай в последний раз, — жалобно попросил он, — ставлю десять червонцев, была не была, гуляй душа-рванина. И если проиграю, вот ни капли не пожалею.

Травин усмехнулся, достал из бумажника пачку денег, присоединил к тем, что лежали на столе. Лукин жадными глазами пожирал банк, Сергей сотней не ограничился, на столе лежали триста рублей.

— Уговорил. Вот на это сыграем, и покончим, раз уж в последний раз. Но только новой колодой, нераспечатанной, а то мало ли, примелькались карты.

— Ох, — деланно вздохнул Борис Петрович, — была не была, есть такая. Только я сдаю, уж извольте.

И решительно отсчитал тридцать червонцев. Пока Лукин рылся в портфеле, разыскивая новую колоду, Травин смотрел в окно. Наконец колоду отыскали, распечатали и перетасовали, Сергей тщательно осмотрел рубашки, отметок на них не было. Молодой человек сдвинул половину стопки, две карты полетели к нему, а две остались у сдающего, тот словно случайно накрыл их рукавом пиджака. Лукин вопросительно посмотрел на Сергея, на лбу у него выступил пот, но глаза светились торжеством.

— Давай уже, не томи. Вскрывай.

Сергей кивнул, резко встал и опустил ладони на плечи попутчика, сжал. Нервные узлы взорвались болью, руки тут же потеряли способность двигаться, Лукин попытался вскочить, но Травин надавил ему на шею, достал одного туза из правой манжеты Бориса Петровича, второго — из левой, бросил на стол. Куда именно Лукин запрятал карты от якобы чистой колоды, он отлично разглядел в отражении в стекле, шулер решил не рисковать и не подрезать.

— Повезло, надо же. Два старика Блинова.

И сгрёб деньги.

— Но как же так, — запротестовал Лукин. — Надо же вскрыть.

— Тебя могу вскрыть, — мрачно сказал Травин, он уже жалел, что ввязался в игру, и ладно деньги, теперь этот гадёныш на ком-нибудь другом отыграется. — Знаешь, что за такое делают? Когда вашу братию ловят?

Лукин знал. Шулерством он занимался несколько лет назад и очень недолго, по нужде, в основном телеграфистом — на подхвате у настоящих мастеров. Карточное дело хлопотное, да и умения требует, поэтому Лукин переключился на кражи, но кое-какие навыки остались, а раздеть лоха игрой на щуп — тут большого ума не надо. Только лох сам его раздел. Не будь он таким огромным, и не случись тут у Бориса дело, которое стоит гораздо дороже, Лукин бы ещё посмотрел, кто останется в выигрыше. Но с деньгами всегда так, что-то приходит, что-то уходит.

— Признаю, был неправ, — через силу улыбнулся он, — чувства взыграли, жадность. Но что есть, то уже не изменить. Надеюсь, мы останемся друзьями.

Травин отвечать не стал, убрал деньги в карман, и отправился обедать. Водить дружбу со всякой швалью он не собирался.

Борис Петрович больше с разговорами к соседу не лез, и вообще, вёл себя тихо и мирно, даже заснул как давеча, с храпом и причмокиванием. Крутовым он решил заняться ближе к вечеру, когда до нужной остановки останется несколько часов — за это время и багаж причесать можно, и обратно вещицу вернуть, а уж как это сделать, всякие способы имелись, хоть подсыпать чего, хоть на понт взять. Проснувшись и пообедав, Лукин несколько раз прошёлся по коридору от одного конца поезда к другому. И тут же пожалел, что не сделал это раньше — в первых вагонах ехали иностранцы, их раздеть сам воровской бог велел, только времени на это не оставалось. Да и игр они русских не знали, наверняка в какой-нибудь вист только. Добычей Лукина стали два бумажника, один — с тонкой пачкой немецких марок, другой — с внушительной, только бельгийских франков. Почём меняется франк, он не знал, но банкноты достоинством в сотню, со львом и каким-то дядей в погонах, выглядели солидно. Помимо франков и марок, в бумажниках имелись и советские денежные знаки, всего на шесть с половиной червонцев. Лукин повеселел, потеря трёхсот рублей уже не казалась такой фатальной.

Как и уверял Митя, Крутов ехал один в отдельном купе, это Борис Петрович проверил тщательно, потому что попутчик — лишняя помеха. Толстяк большей частью спал, сквозь замочную скважину был виден размеренно поднимающийся живот, но иногда вставал, в основном чтобы поесть. Передвигался Крутов тяжело, печатая шаг всеми своими восемью, а то и десятью пудами, один раз Лукину даже в стенку пришлось вжаться, чтобы пропустить его мимо. Он проследовал за жертвой в вагон-салон, там подавали напитки и играла музыка. Пассажиры, большей частью иностранцы, читали газеты, курили и о чём-то беседовали на своём тарабарском языке. Друг друга они, что интересно, отлично понимали, а вот по-русски — ни бельмеса. Крутов развалился на диване, заняв две трети, громко заказал коньяк и вступил в дискуссию с каким-то китайцем, причём на иностранном языке. Говорил он бойко, размахивая руками и тыча в собеседника толстым пальцем, в паузах успевая выпить рюмку-другую. Пьяная жертва — считай, подарок.

Ужина Лукин дожидаться не стал, рассудив, что если Крутов отправится в вагон-ресторан, то там наестся, напьётся как следует, и его уже из пушки не разбудить. И поэтому в шесть вечера он стоял в коридоре возле его купе, делая вид, что читает газету. Толстяк только один раз показался из двери купе, окинул взглядом коридор, и снова скрылся внутри, судя по красному лицу и мутным глазам, ему было нехорошо.

— Дай-ка мне, любезный, пива моссельпромовского пару кружек, — остановил Лукин проводника.

— Сей момент, — тот поклонился по-старому, и через минуту передал два полуштофа с шапкой пены. — Столовое номер два, вас шестьдесят копеек.

Мужчина отдал рубль, дождался, когда проводник уйдёт, и локтем постучал в дверь купе Крутова.

— Прощения прошу, товарищ, — сказал он, — где тут товарищ Анджипаридзе, мне сказали, в этом купе едет? Не ваш сосед?

— Нет, — равнодушно ответил толстяк, сцепив руки на животе, и тут взгляд его уткнулся в кружки с пивом, — это вы у проводника взяли?

— Да, отличная штука от изжоги, — Лукин сделал ещё шаг вперёд, звякнул стеклом, — представьте, как выпью беленькой, так живот тянет, словно нечисть там завелась, а пивка глотну, и как рукой. Не желаете?

Крутов очень желал, он слегка перебрал в этом чёртовом салоне, убеждая японского дипломата в том, что седьмой конгресс коминтерна пройдёт именно в Японии, когда тамошние трудящиеся скинут капиталистов. Холодное пиво ухнуло в желудок, проясняя разум и изгоняя дурные мысли, он мигом осушил кружку, а Лукин тут же подсунул ему следующую.

— Вам нужнее, товарищ.

— Очень обязан, — Крутов и вторую выпил, посмотрел на незнакомца с нежностью, — Лев Осипович, но для вас, дорогой мой человек, просто Лёва.

Про то, что пиво предназначалось какому-то Спиридонову, он уже забыл.

— Боря, — тут же отозвался Лукин, и крепко пожал протянутые сосиски. — Лёва, сидите тут, никуда не уходите, я принесу ещё пару. Мы с вами должны выпить за знакомство.

Крутов кивнул, хотел было расцеловать спасителя, но застеснялся.

— Возьмите, — он зашарил в кармане, кое-как достал смятую пятёрку, — а то, право, мне неловко. И захватите что ли снетков.

Лукин спорить не стал, подхватил бумажку и вышел в коридор. Обычная доза порошка, который он намешал в пиво, начинала действовать через пять минут, внушительная комплекция Крутова требовала двойную дозу, но сейчас Боря сомневался, не стоило ли ещё добавить. Жертва в ожидании добавки вела себя смирно, из купе выскочить не пыталась, но пройдёт немного времени, и Крутов может сообразить, что ни банкноты с рабочим в кепке, ни обещанного пива он не дождётся, и тогда придётся придумывать что-то ещё. Но через десять минут пассажир наконец зевнул, опёрся локтями о столик, уронил на ладони голову и захрапел.