Бёглер

–  Прочее вас не касается, - холодно ответил собеседник.
– Имеется конкретный заказ: найти и уничтожить кадета; есть его портрет, метрические данные и образец крови. Обещана гарантированная оплата. Зачем лишние вопросы?

–  Несомненно, - кивнул маг.
– Уговорили. Лишних вопросов не будет.

–  Если беретесь за дело, - продолжил Канцлер, - то каковы будут ваши условия по оплате работы? Оплата, разумеется, только по факту выполнения заказа. Итак: деньги? Магические артефакты? Что-то иное?

–  Свобода, - резко подавшись вперед, сказал маг Леонардо: всю его невозмутимость словно рукой сняло.
– Чтобы ни одной особистской ищейки у меня за спиной! Плюс «чистое» удостоверение личности и безвозвратное удаление моего дела из архивов вашей конторе. Короче, чтобы ваше ведомство забыло обо мне раз и навсегда.

–  Серьезное требование, - поморщился собеседник.
– Трудное.

–  Так ведь и заказ не простой, - усмехнулся маг, вновь откидываясь на спинку кресла.
– Особый. Можно сказать, государственной важности.

–  Ладно, договорились, - нехотя согласился Канцлер.
– Когда приступите?

–  На днях, - что-то прикинув в уме, сообщил Леонардо.
– Послезавтра. Мне надо разобраться с одним важным делом, из-за которого я, собственно, и покинул… ээ… места не столь отдаленные.

–  Хотел бы я знать, как вы ухитрились организовать побег, - заметил Канцлер.
– Но вы же не расскажете, нет? Или да, за отдельную плату? На будущее, чтобы у нас подобных проколов не было.

–  Или нет, - отрезал маг.

–  Жаль.
– Канцлер сунул руку во внутренний карман пиджака, достал оттуда плотно набитый конверт-пакет.
– Здесь все данные по кадету Дастину: внешность, привычки, увлечения, предпочтения, общая поведенческая реакция… разное. А вот платок с кровью, - он вынул из бокового кармана смятую тряпицу, положил ее на стол.

–  Вы что, от самого рождения за парнем следили?
– взвесив увесистый пакет, поинтересовался Леонардо.

–  Да, - коротко ответил Канцлер, встал и направился к выходу.

Уже возле двери он остановился, будто вспомнив что-то важное, повернулся и будничным голосом произнес:

–  На всякий случай предупреждаю, Леонардо, если вы задумаете какую двойную игру, то последствия могут оказаться для вас крайне, крайне печальными. Извините, если чем-то обидел.
– Канцлер переступил порог, бесшумно прикрыл за собой дверь.

–  Интересный намек, - сказал маг и, бросив конверт на стол рядом с платком, налил себе вина.

Барт

Окраинный кабак с дивным названием «Золатарь» приличные граждане обходили дальней стороной. Слава у того кабака была худая, неважная и лихая - для законопослушных горожан, разумеется. Для тех, кто не зарабатывал себе на жизнь в рыночной толкучке, шаря по чужим карманам, или же добывал монеты темной ночью на темных улицах, с верным другом пружинным ножом. Или подружкой-гирькой на кожаном ремешке.

Разбой в городе, понятное дело, властями категорически не поощрялся - хотя, если разобраться, чем уж таким особенным отличаются «незаконные» воровство и грабеж от вполне законной торговли, ростовщичества или чиновничьего мздоимства? Да, в общем-то, ничем. Только лишь свободой выбора: торговцам и ростовщикам нет смысла пугать зажиточного горожанина звонко выскакивающим клинком или дубиной-кастетом-гирей - и без того деньги отдаст. Добровольно, с улыбкой, без драки и заполошного крика.

Несмотря на постоянную борьбу городских властей с уличной преступностью - круглосуточные полицейские посты на перекрестках, патрулирование центральных улиц агентами в штатском, регулярные обыски-облавы во всяческих злачных заведениях, - кабак «Золатарь» оставался тихой гаванью, куда не ступала нога ни одного сыскаря-законника. Потому что, во-первых, мздоимство в полицейском управлении никто не отменял и не отменит; а во-вторых потому, что среди сыскарей не бывает дураков с инициативой - не выживают там излишне рьяные. Рано умирают.

Барт остановился, не доходя до гостеприимно распахнутых по светлому времени ворот кабака, привычно огляделся - не приволок ли за собой кого чужого? Если сыскной «хвост», то и ладно, не жалко, а если случайный раззява, то зачем брать грех на душу… убьют ведь. Лучше шугануть дурака - дать разок в морду, убежит как миленький. И все дела. И никакой мокрухи.

Окраинная улочка с глинобитными хатками - узкая, извилистая, бедняцкая, единственный городской подход к «Золатарю» - заканчивалась неподалеку от жиденькой рощицы, в которой и обосновалось владение Папаши Во, кабатчика и скупщика краденого. А заодно главы местной воровской гильдии, члена тайного суда "по понятиям" и, если верить слухам, умелого исполнителя смертных приговоров.

Предвечернее небо было синим и безоблачным; солнце зависло над голыми верхушками чахлых деревец, словно опасаясь об них уколоться - верхушки, потеряв от июньской жары листья, торчали в небо наглыми ветвяными «распальцовками». Словно хвастались невесть чем.

Барт вошел во двор - просторный, по-хозяйски чистый, с двумя тяжело груженными подводами возле подсобного сарая; быки, разморенные жарой, мирно дремали, не обращая внимания на надоедливых мух. Возле коновязи с поилкой нервно топтался гнедой жеребец, фыркая и зло дергая головой - дворовой мальчишка с опаской чистил его щеткой на длинной палке. Процедура коню явно не нравилась.

Судя по тому, насколько запылился-загрязнился жеребец, прискакал он издалека и недавно. Видимо, наездник очень торопился по спешному делу, иначе бы не стал гнать своего коня по полуденному зною - а то, что жеребец не казенный, было видно с первого взгляда. Племенной конь, знатной цены…

Барт обошел жеребца стороной: пыль от щетки летела клубами, даже мальчишка расчихался; того гляди сам перепачкаешься не хуже залетного скакуна.

Собственно, кабак с дурацким названием «Золатарь» был постоялым двором - не для всех, но для многих. Для тех, кого Папаша Во знал лично и с кем решал деловые вопросы оптовых поставок всяко-разного в городские торговые лавки. Конечно же, кабатчик зарабатывал на жизнь не одной лишь перепродажей краденого - иначе как бы он отгрохал эдакую корчму из обожженного кирпича, с настоящими стеклами в окнах, черепичной крышей и вертлявым серебряным флюгером в виде богини правосудия с двумя гирьками-кистенями вместо чашек весов?

Поднявшись по высоким ступенькам - эх, сколько ж народу в нетрезвости с них падало, сколько расшибалось едва ли не до смерти!
– Барт толкнул тяжелую дверь и вошел в прохладный сумрак кабака.

По ранней поре зал пустовал. За дубовыми столами - изрезанными ножами, с вмятинами от ударов, с черными ожогами по струганному дереву - никто не пил, не сквернословил, не заключал выгодные сделки и не бил друг дружку по головам чем попадя, хоть оловянной кружкой, хоть табуретом. Тихо в зале было, уныло - но ведь еще не вечер! Не наступило время народного отдыха и утехи.

Лишь трое шулеров неподалеку от входа резались в карты: но играли не на деньги, а для разминки и хвастовства своим профессиональным умением - однако ж убрав ножи и кастеты на соседний столик, от греха подальше; лишь несколько запойных пьяниц сидели в дальнем темном углу, мыча хором нечто песенное и непонятное. И, конечно же, безымянный половой за длинным столом-прилавком, сонный от вынужденного безделья, то и дело украдкой зевающий в ладонь.

Ближе к середине зала, у чисто вымытого окна, за щедро накрытым столом восседали двое: Папаша Во - в обязательном парчовом халате, лысый, усатый и толстый, полуприкрытые глазки-щелочки смотрят невесть куда, - а рядом с ним некто в груботканой рясе бродячего монаха, ссутулившийся, с низко надвинутым на лицо капюшоном. Барт мельком глянул на соседа кабатчика - знающему человеку порой достаточного короткого взгляда, чтобы понять, кто перед ним находится - нет-нет, к монашеской братии странный посетитель не имел никакого отношения. Барт не смог бы толком объяснить, отчего и почему он так решил, но ведь решил! Возможно потому, что бродячие монахи не сидят как истуканы за столом с бесплатной едой-выпивкой… Опять же, осанка - да где это видано, чтобы монах, которому по определению принадлежит вся обитель человеческая, выглядел столь понуро: нет, эти ребята всегда ходят широко развернув плечи и надменно выпятив голый подбородок. Бродячий монах - прости, Господи!
– даже когда оправляется в общественном сортире, выглядит бравым и занимающимся весьма богоугодным делом. То есть гадит не просто так, а прямо в глубинную преисподнюю на голову извечному врагу рода человеческого.