Бёглер

–  Приветствую, уважаемый Папаша Во, - Барт остановился возле стола, почтительно склонил голову, - вызывали? Вестовой-беспризорник велел торопиться… Не случилось ли чего плохого?

–  Ага. Барт-Красавчик. Наш лучший вор. Явился.
– Папаша Во посмотрел на гостя пустым, ничего не выражающим взглядом - не знай Барт того, что кабатчик уже много лет не пьет ни пива, ни вина, а уж тем более не потребляет выкуренную огонь-воду, решил бы, что напился Папаша Во до непонимания происходящего. До отключения души и светлого разума, когда головой управляет обгаженный монахами сатана, будь он неладен в своей вонючей преисподней.

–  Садись, - кабатчик неловко, рывками повел рукой над столом, словно марионетка, управляемая слабоопытным фигляром-кукловодом, - угощайся. Кушай. Трапезничай.

– Барт не чинясь тут же пододвинул табурет, сел напротив; пару секунд Папаша Во смотрел в воздух, туда, где только что стоял Барт-Красавчик и лишь после опустил замороженный взгляд ниже. И принялся глядеть сквозь званного гостя, не видя его в упор.

Барт, не выказывая удивления, приступил к еде: коли Папаша Во сказал "кушай!", значит, надо кушать. Крутой нрав кабатчика был известен всем городским уркам еще со времен открытия кабака. С давнишнего случая, когда Папаша Во придумал звучное имя для только что построенного заведения, самолично намалевал вывеску «Золотарь» и повесил ее над входом в едальный дом - тут кто-то из помощников Папаши и просветил его, что на самом деле означает сие словечко. "Вай," - сильно огорчился Папаша Во, - "а ведь какое, понимаешь, красивое название было!" После чего немедля прирезал советчика, чтобы тот больше не умничал и не портил его, Папашины, задумки. Переправил в поганом слове букву «О» на «А» и ровным голосом предупредил всех прочих, мол, если еще хоть одна собака вякнет… Вякать никто не стал - и непонятное «Золатарь» стало официальным названием кабака. Хотя, поговаривают, многие тогда потешались над вывеской, переиначивая ее то в "Зола и тара", а то и вообще невесть в какие "Три олатара". Но со временем потешные придумки забылись, а название осталось.

Если Барт и был когда-то красавчиком, то лишь в детстве - сейчас он и сам не смог бы наверняка вспомнить, как выглядел пятнадцать лет тому назад. Ныне, в двадцать пять, «красавчиком» его называли только свои, цеховые: кличка - злая, издевательская, - за давностью лет стала привычной и не напрягающей. Не доставляющей душевной боли.

Красавчик Барт вырос без отца, в нищем и грязном квартале, где мусор и помои выбрасывались-выливались на улицу из окон; где каждый день шла борьба за выживание - и зачастую победителем становится не более сильный, а более хитрый, ловкий и изворотливый.

Мать Барта - прачка при сиротском приюте - на все расспросы сына об отце отмалчивалась; когда же Красавчику исполнилось десять, мать умерла. И потому для Барта навсегда осталось загадкой, кто же был его родителем.

В начале осени того же год, когда Красавчик осиротел, с ним произошла беда. То ли от горя, то ли от наведенной порчи, то ли от какой малоизвестной лекарям болезни лицо паренька покрылось ужасными волдырями и струпьями; к зиме Барт выздоровел, но лик его изменился до неузнаваемости. Выпавшие брови и ресницы, рябь глубоких оспин от лба до шеи, усохшие крылья носа, и, ко всем бедам, навеки синюшная, будто примороженная, кожа - да уж, красавец, чего там говорить… Краше только выкопанные покойники бывают. Месячной давности захоронения.

Нищий квартал располагался возле Блошиного рынка: со временем рыночные университеты сделали из беспризорного Барта того, кем он был теперь - вора-домушника высокой квалификации, умельца по открыванию дверных замков любой сложности. В каком-либо чужом доме, вовсе не зная его планировки, Барт ориентировался словно в собственной, изученной от и до, меблированной квартирке. И обязательно находил запрятанные хозяевами ценности, где бы те ни хранились - хоть в подполе, на дне бочки с солениями; хоть замурованные в стенной ухоронке, хоть на чердаке, хоть… в общем, не существовало тайников, которые Барт не обнаружил бы практически сразу. Вот потому-то многие из воров считали Красавчика скрытым колдуном-всеглядом и втихую, незаметно плевали ему вослед, опасаясь черного сглаза - что, однако, не мешало тем же ворам настойчиво набиваться Барту в подельники. Но Красавчик всегда работал только один.

–  Покушал?
– участливо спросил Папаша Во, ни с того, ни с сего закатывая глаза, будто у него сердце прихватило.
– Ай и славно, - кабатчик заметно покачнулся.
– Тут такое дело, Барт-Красавчик… ээ… серьезное дело, - он передернул плечами, со всхлипом вздохнул. Барт с опаской наблюдал, как ломает и крутит Папашу Во, как по его лысине, лбу и щекам течет пот - может, кабатчик начал курить запретную дурман-траву и сейчас у него обычная для подобных случаев «тряска»? Вряд ли, в таком возрасте не меняют устоявшиеся привычки. Тем более привычку быть трезвомыслящим.

–  Вот, Барт, - продолжал хлопотливо бормотать Папаша Во, продолжая разглядывать потолок и не обращая внимания на то, что праздничный халат у шеи потемнел от пота, - познакомься, это мой друг… ээ… очень, очень хороший друг! Благодетель, да. Издалека приехал, да. Делай все, что он скажет. У него серьезный заказ, деньгами не обидит.
– Словно утомившись от сказанного, Папаша Во медленно опустил взгляд к столу, закрыл глаза и замер, точно его выключили за ненадобностью. Даже пот по щекам бежать перестал.

–  Не обижу, - глухо подтвердил благодетель в рясе, утвердительно качнув капюшоном.
– Твой начальник порекомендовал именно тебя, вор, для выполнения сообразного твоему ремеслу поручения.
– Мало того, что собеседник говорил едва слышно, но еще и недостаточно внятно - точно так же говорит балаганный чревовещатель, «оживляя» свою куклу: сквозь зубы и не шевеля губами.

–  Что за работа?
– подобрался Барт, хотя нечто подобное он и ожидал услышать - зря, что ли, к самому главе городской гильдии вызвали. Причем вызвали срочно: пришлось, увы, бросить слежку за многообещающей квартирой в доходном доме. Ну да после наверстает.

–  Ты, наверное, слышал о том, что позавчера умер губернский гранд-колдун, - помолчав, то ли утвердительно, то ли вопросительно прошелестел «монах». Барт кивнул - слышал. Такого рода новости узнаются в городе мгновенно, и не нужно ни глашатаев, ни объявных листков на стенах - молва куда как быстрее официальных сообщений. Особенно если тех сообщений, по понятной причине, не ожидается вовсе: уж слишком демонстративно не жаловал выборный губернатор - человек крайне честолюбивый и амбициозный - живущего обособленно главу местных чародеев. Похоже, колдун чем-то ему крепко не угодил… Скорей всего, отказался участвовать в политических интригах губернатора. Или поддерживать его на очередных выборах.

–  А ты… ты боишься колдунов?
– несколько повысив голос, поинтересовался собеседник в рясе. Вопрос был неуместный, дрянь вопрос, но отвечать все же было надо.

–  Я с ними не встречался, - взвешивая слова, осторожно ответил Красавчик.
– Чего-либо плохого от колдунов не видел, да и сам худого им не делал. Более определенно ничего сказать не могу.

–  Это хорошо, - «монах» приподнял голову и тут же ее опустил, но Барт успел заметить: под капюшоном блеснули странно огромные, словно выпученные от нестерпимой боли глаза. А чуть ниже тех страшных глаз чернел платок, поди разберись, какое лицо у собеседника. "Возможно, у него те же проблемы, что и у меня?" - мимоходом подумал Барт, но спрашивать, разумеется, не стал. Дураком был бы, кабы спросил.

–  Значит, не боишься, - прошептал «монах».
– Это упрощает твою задачу… Гранд-колдуна похоронили прошлой ночью, а нынешней, которая вот-вот наступит, в его замке будет оглашено завещание. Ты должен поехать на то оглашение и получить кое-что, принадлежащее мне. Выступить вместо меня, понятно? А ежели губернский колдун передумал… если не включил в завещание обещанное, то выкрасть его. Обещанное.

–  Гм, - Барт с опаской покосился на застывшего Папашу Во, - я так понимаю, вы тоже из колдовского сословия?